2. Кружилиха

2. Кружилиха.
О том, как в городе происходит смена властей, можно было судить по жизни Артиллерийского училища - там были хорошие помещения для воинской части. Появились петлюровцы, немцы.
Лида увидела немецкого солдата, подвешенного за руки (так наказало его начальство), и начала громко плакать и кричать:
- Мерзавцы! Это же человек!
Петя еле затянул её в комнату.
Мы жили на Слободке. Торговля дровами шла плохо, было голодно. И всё же летом Катя вздумала поехать на неделю в Бессарабию. Она взяла с собой меня и 12-летнюю дочку Вани Надю. Никто не думал об опасности путешествия, а ведь Бессарабия уже принадлежала Румынии. Мы доехали поездом до Тирасполя, там получили пропуск и дальше через мост поехали на лошадях. По пыльным улицам Варницы проходили шеренги босых румынских солдат. Один из солдат дудел в длинную трубу. Офицеры, затянутые в корсеты, с широкими ватными плечами, в огромных фуражках, пыжились. У некоторых были слегка подкрашены щёки. Население открыто над ними смеялось, называло «цыганами», но офицеры делали вид, что не понимают по-русски.
Перед нашим отъездом пришёл Витя Сербов. Мы все знали его ещё десятилетним мальчишкой. Он каждое лето приезжал в Варницу к своей бабушке. Витя закончил в Измаиле гимназию и принёс мне свои документы с просьбой передать в Одесский университет на юридический факультет. Я выполнила просьбу Вити и при этом заплатила за него за первое полугодие учёбы. Осенью Витя приехал в Одессу со своим отцом - красивый, похожий на Христа поп-молдаванин горячо поблагодарил меня за услугу. А я потом не раз говорила Виктору, что в какой-то степени чувствую ответственность за поворот в его судьбе.
В августе я возвращалась с урока и подошла к Тираспольской площади, но трамваи на Слободку не ходили.
- Там пожар, - объяснили мне.
Действительно, в той стороне небо было чёрное и громыхал гром. Я пошла пешком, но, только свернула на Градоначальническую, передо мной открылась страшная картина. Навстречу мне беспорядочно бежали люди. Они несли на руках детей, вещи, толкали впереди себя тачки с вещами, детские коляски. А грохот превратился в сплошной, уже знакомый гул беспрерывно взрывающихся снарядов. Все мне кричали, чтобы я вернулась:
- Подле Слободки загорелись артиллерийские склады, снаряды взрываются и летят во все стороны.
Вместо ответа я бросилась бежать на Слободку. Все жильцы нашего дома собрались в небольшом погребе, чтобы защитить себя от осколков. Опять мы покорно пережидаем взрывы. Пожар продолжался два дня и только потом стал постепенно стихать.
Мы с Липой вновь взялись за учёбу, аккуратно ходили на лекции, практические работы, пытались учить дома, но - безуспешно. Мы всё время хотели есть, а еды не было. Серёжа, тоненький, с худеньким личиком, дразнил нас:
- Ах вы, медяшки (вместо «медички»), - «це-аш, це-аш»!
Потом началась эпидемия испанки. Первой заболела мама. Но ей пришлось недолго быть в постели, так как сразу заболели остальные. Все метались в бреду, а рядом, в церкви, почти беспрерывно раздавался похоронный звон. По нашему переулку целый день несли и везли покойников. Выздоровление было затяжным. Истощённые организмы с трудом преодолевали болезнь.
К Новому году Липа уехала на каникулы и больше в Одессу не вернулась: румыны закрыли границу. Мы встретились только через 24 года. Тогда я узнала о судьбе Лёди. До 1926 года он писал изредка родным из Китая. Брался там за всякие работы. Женился на дочке генерала, которая вскоре покинула его вместе с годовалым сыном Егорушкой. У Лёди был туберкулёз.
После войны в романе Ильиной «Возвращение» я прочитала, почему хорошие русские люди попали в Харбин и как им там жилось. Я отлично представляю жизнь Лёди.
1919 год оказался для нас ещё более страшным. Были добровольцы, интервенты, французы. В Артиллерийском стояли войска зуавов. Они ели бизоньи окорока и маисовый хлеб. А население получало гороховый хлеб, многие умирали от голода. Отец отказался от хозяйственных покупок, он перестал разбираться в деньгах, курс и вид которых менялся. Были сотни, тысячи, миллионы. Были «керенки», украинские «карбованцы», деникинские «колокольчики», на которых красовалась надпись «Единая неделимая Россия» и изображение Царь-колокола с отбитым углом. Были австрийские кроны, пфенниги, а также деньги, которые выпускались разными городами. И всё это ничего не стоило.
На Слободке поселился мамин брат Ваня со своей семьёй. Его жена Миля иногда приносила нам тарелку ячневой каши, которую она добывала на сахарном заводе, учила маму, как из неё готовить всевозможные блюда - котлеты, икру, блинчики. Лида продавала на базаре вещи. Деньги тут же, все до копейки, тратила на покупку еды - она не была уверена, что завтра они не превратятся просто в бумажки. Потом она готовила вкусный обед и обязательно звала папу: он терял последние силы.
У мамы обнаружилась тяжёлая болезнь - камни в печени. Когда они проходили через жёлчный проток, мама кричала страшным голосом. Доктор сказал, что нужны минеральные воды. Я продала свою золотую медаль и всё лето покупала боржом. Но он помог мало.
Облигации, над которыми всю жизнь отец дрожал, сберегая их на «чёрный день», потеряли всякую ценность. Мы гибли. Жить было нечем. Приближалась зима. Пётр Фёдорович предложил отцу пойти в Артиллерийское на работу ночным сторожем. Там был паёк. Мы бросили Слободку и переехали в Артиллерийское. Нам дали подвальную квартиру. Вход в неё был под парадной лестницей, вероятно, там раньше жил швейцар. Комната длинная, как труба, первая её половина тёмная, отделённая аркой, во второй - большое окно над землёй. Оно выходило в переулок между двумя главными зданиями, летом служило нам дверью. Пол в подвале был кафельный, но паровое отопление и электрический свет делали помещение вполне сносным и, по сравнению с нашим слободским жильём, просто великолепным. Был паёк, была рядом Лида. Ваня также получил здесь работу.
Мы начали немного приходить в себя, хотя отец по-прежнему чувствовал себя плохо. Ему приходилось дежурить по ночам у ворот. Утром он возвращался домой, еле волоча ноги, до самого пола спускался тяжёлый тулуп. Днём он отдыхал, пытался заснуть. Вставал с головной болью, с опухшим красным лицом.
Осенью приезжал Деникин. Мы пошли на него посмотреть. С группой военных Деникин вышел на паперть собора, который находился на углу рядом с Артиллерийским. Ждали, что он что-нибудь скажет. Но Деникин - невысокий, коренастый - несколько минут молча постоял на паперти, потом молча сел в автомобиль и уехал. Толпа тоже молчала.
В январе 1920 года белые уходили навсегда. В Артиллерийском опять шла суета. На этот раз уехало много преподавателей. В Кадетском корпусе осталась группа кадетов, родители которых по разным причинам не приехали за детьми. Преподаватели решили уйти с ними в Сербию.
Морозным январским утром преподаватели, кадеты и несколько добровольческих офицеров пешком пошли к Овидиополю. Там директор Кадетского корпуса Бернацкий через румын-пограничников связался по телефону с румынской королевой, которая была русской княжной, и попросил у неё разрешения пройти через Румынию. Она ответила, что утром для них будет открыта граница. Вечером Бернацкий собрал преподавателей и предложил ещё раз обдумать своё решение. Он указал на то, что здесь решается не только судьба взрослых, которые отдают отчёт в своих поступках, но и судьба детей, которым предстоит ещё не скоро стать взрослыми. Имеют ли они право лишать детей самого дорогого - Родины? Как ни страшны большевики, детям они зла не сделают. Преподаватели решили вернуться в Одессу. Но добровольцы подговорили нескольких кадетов старших классов и утром тайком ушли через Румынию в Сербию. С ними, не сказав ни слова отцу, ушёл 16-летний сын Бернацкого.
Большевики поместили детей в детские дома, а преподавателей арестовали. Через две недели их освободили и предложили заняться подготовкой Пехотного командного училища, где затем они будут работать. Бернацкого назначили заведующим учебной частью.
В начале тридцатых годов, когда по всему Советскому Союзу начались сталинские репрессии, был инсценирован заговор военных специалистов. Все преподаватели были арестованы и погибли.
В 1920 году летом умер дедушка, а осенью от сыпняка при трагических обстоятельствах умер мамин брат Ваня. Зимой отец заболел возвратным тифом, жесточайшие приступы следовали один за другим. Во время выздоровления отец стал странным, равнодушным. Потом это прошло, но, как только отец засыпал, сейчас же начинал стонать и метаться, дышать хрипло, надрывно.
Серёже надо было учиться в школе, однако вблизи школы не было, а ходить далеко он не мог - не было башмаков. Я с ним занималась, но занятия шли плохо: у меня было несколько уроков (их мне находил Илюша) в разных концах города, и надо было ходить на учёбу.
Высшие медицинские курсы уже давно слились с университетом. В институте вместо Липы у меня была подружка Шура, которая близко жила от Ольгиевской и часто звала меня к себе, чтобы днём выпить горячего чаю без сахара. Мы замерзали в холодных аудиториях. Профессора не получали зарплаты. Не голодали только те, у кого была частная практика.
Вот идёт наш любимый профессор патологической анатомии Тизенгаузен, остзейский барон, похожий на Мефистофеля, с горбатым носом и седой бородкой, прихрамывая и что-то напевая, размахивая судками. Он направляется за обедом в больницу, а мы с Шурой идём сзади и видим, как шлёпает у него на ходу оторванная подошва.
В ледяной зимний день в часовне Валиховского переулка лежат, как две куклы, профессор Блаумберг и его дочь-ассистентка 35 лет. Они отравились цианистым калием и оставили записку, что уходят в лучший мир, где нет никакого насилия.
На углу Ольгиевской демонстративно торговала папиросами мачеха профессора Филатова, которая заменила ему мать. Она поссорилась со второй женой Филатова и не хотела принимать от сына денег.
Кружила кружилиха.