Чужая боль. 7 часть. Из Харькова...

От Тишкаревых Галина вышла вместе с семьей брата Алевтины. Василий Иванович, взяв под руки жену и подругу покойной сестры, медленно пошел с ними от подъезда.

-  Ваня, ты поезжай домой, а мы прогуляемся немного, - повернувшись, сказал он сыну. - И вот тетю Галю проводим.
-  Ладно, пап! - охотно согласился  юноша. - Тогда я побежал? Мам, в гастрономе ничего покупать не надо?
-  Не надо. Иди, сынок!

Проводив глазами Ивана, взрослые пошли в сторону арки, за которой раскинулась привокзальная площадь.

-  Ну, вот и отъездилась я в ваш прекрасный город, - вздохнула Галина Павловна. - Словно кусок сердца вырвали... Это я об Алечке, - торопливо пояснила она. - А думали, что до смерти еще так далеко...
-  Почему "отъездилась"? - удивился Василий. - Теперь к нам приезжать будешь! Может, породнимся, правда, Ниночка? Дети-то наши ровесники.
-  Вася, вот о чем ты говоришь, а? За приглашение, конечно, спасибо, но ты же знаешь, что...
-  Что? Что он знает? Мы же не чужие, Галя! И выросли вместе. В общем, так: нужно что будет - не стесняйся! Мы тебе всегда рады, помни об этом! - поддержала мужа Ниночка.
-  Спасибо, ребята! Вы идите, а то, вон, опять туча черная небо закрыла. А я пока по вокзалу поброжу или посижу где-нибудь. Ноги просто гудят от усталости.
-  Еще бы! Ты когда сегодня встала? - спроосила Нина, отворачиваясь от ветра.
-  В три часа. Поезд - в четыре ноль пять, а надо было хоть умыться...
-  Ну, все, дорогая, мы тебя не будем задерживать. Хоть могла бы у Шурика отдохнуть, - Василий обнял жену, заслоняя от ветра. - До поезда еще часа полтора?
-  Ага! - возразила Ниночка. - У Шурика она отдохнула бы, как же! Стал бы сейчас плакать, жаловаться... Скажешь тоже!
-  Все-все, ребята! Идите! Вам ведь еще на Салтовку ехать! - Галина Павловна поцеловала в щеку Василия Ивановича, потом Ниночку и направилась к дверям вокзала.

-  Галя, не исчезай! - донеслось до нее. Женщина повернулась: приятели спускались по ступенькам, направляясь к остановке. "Кто это сказал? - пожала плечами Галина.- Так всегда говаривала Аля, провожая меня на поезд. Что за мистика? Видно, почудилось!"

Около стены перед входом в здание вокзала стояла молодая женщина с цветами. Она внимательно смотрела на Галину Павловну, словно хотела о чем-то спросить, да так и не решилась. Что-то знакомое было в лице продавщицы цветов, но мало ли похожих людей встречается в жизни каждого человека? Вон, проводят даже передачи о двойниках!

И все-таки Галина Павловна, действительно, встречалась с этой продавщицей, когда та бомжевала и случайно оказалась у гроба с телом покойной Алевтины Ивановны. Прошло совсем немного времени, и Аделаида (а это была она!) стала продавать цветы, помогая гостеприимной соседке, Татьяне Захаровне.

Аделаида почему-то запомнила именно эту женщину.

Поднявшись на второй этаж, подруга Алевтины Ивановны Тишкаревой направилась к залу ожидания. Протянув дежурной гривну, она заняла свободное место в углу и вытянула уставшие ноги. "Только бы не заснуть! - думала женщина. - Только бы не заснуть! А то просплю, как пить дать, просплю!"

Наискось от нее сидела очень полная женщина, видно, деревенская. Она размотала  угол яркого цветастого платка, закрепленный у подбородка, и скинула  платок на плечи.  Румяное лицо ее не было лишено приятности; небольшие черные глазки бойко оглядывали сидящих, словно оценивая их. Встретившись взглядом с полной колхозницей, Галина Павловна ощутила легкую неприязнь и удивилась:  с чего бы это?

-  Бабуля, бабуля! - вбежала в зал ожидания упитанная девочка лет десяти. - А я грывню сэкономыла!

Девочка несла в руке мороженое. Ее ядовито-желтая куртка резала глаза. Такого же цвета шапочка сбились на левый бок, и из-под нее выглядывали растрепавшиеся во время бега волосы.

-  Як же це трапылося, доню? - повернулась к внучке бабуля.
-  Ось, дывысь, цю грывню ты дала мэни на морозыво, так?
-  Так, - кивнула бабушка девочке с мороженым.
-  А у мэнэ зараз и морозыво, и грывня! - радостно выпалила девочка, откусывая большой кус мороженого.
-  Щось я нэ разумию, люба! - качала головой бабуля. - Хтось тэбэ прыгостыв?
-  Ни, я купыла соби морозыво, а вона грошей з мэнэ нэ взяла. Вона, мабуть, подумала, що я вже заплатыла, бо була дуже вэлыка черга.
-  А-а. зрозумыло! Дывысь, яка разумна унука! И морозыво е, и гроши! Молодець, донечка!

Девочка, довольная похвалой бабули, гордо посматривала по сторонам.

Рядом с Галиной Павловной сидела старушка, неодобрительно качая головой.

-  Что же ты делаешь, "бабуля"? - не выдержав, обратилась она к полной женщине, которая разворачивала пакет с едой. - Подумай о будущем своей внучки! Ведь сейчас она украла, а ты ее за это похвалила. Кем же вырастет этот ребенок?
-  Чого це вона украла? Доню, де ты зараз була? Хто тоби дав це морозыво?
-  Як це - "хто"? Звычайно та титка, що продае морозыво.
-  Ось, бачишь? - повернулась бабуля к интеллигентной старушке. - Нычого вона нэ крала! - и повернулась к девочке. - Йисты будэшь?
-  Ни, нэ хОчу! - отмахнулась рукой внучка и злобно посмотрела на чужую старушку, которая не только не похвалила ее, а совсем наоборот.
-  Забыли десять заповедей Христовых! - горько усмехнулась седая женщина. - Забыли. Вот скажите, - повернулась она к Галине, - чему может школа научить ребенка, если у него такие вот родители? О каком воспитании моральных принципов можно говорить в наше время, если непристойные вещи приветствуются, аморальные поступки поощряются родственниками?
-  Вы, наверное, учитель? - поддержала разговор журналистка.
-  Да, учитель, - вздохнула ее собеседница. - Полвека отдала школе, а теперь вот еле свожу концы с концами. Пенсия мизерная. Спасибо, директор иногда предлагает то заменить больного учителя, то отпуск декретный подменить, а то  и не знаю, как бы жила сейчас ... Нет, я не жалуюсь. Просто обидно: ради чего столько лет отдала воспитанию чужих детей, если их близкие учат совсем противоположному? Я о другом: встречаются вот такие ученики, как эта девочка. Их негативные поступки надо бы скрыть от стыда, а они их выпячивают и своей заслугой считают... И ничего тут не поделаешь! В школе ребенок бывает четыре-шасть часов, а дома - все остальное время суток... Учитель нынче не пример для подражания, а "слабое звено", которое ничего не может. Нет у него ни машины крутой, ни денег, чтоб на Канары или, на худой конец, в Турцию на отдых съездить. Чему он научить-то может, если сам не знает, как "деньгу зашибать"? И дети нынче не космонавтами стать хотят, а киллерами, потому что за их "работу" платят "капустой", и платят немало! Смотрю я сейчас на нашу "ридну Украину", и страшно мне становится: что будет,  когда наше, да еще, пожалуй, ваше поколение помрет? Ведь образование сейчас ни в грош не ставят! "Зачем мозги сушить, - сказала как-то одна мамаша, - если все купить можно: оценки в школе, аттестат, даже диплом!" Что сказать такой матери? Купить-то можно, но при таком отношении к образованию, к школе наступит время, когда продать будет нечего! Ибо, чтобы что-то купить, надо это "что-то"сначала создать. А кто же создавать будет, если кругом - одни покупатели?

Серое нерадостное небо хмуро смотрело на стоящих внизу людей и сыпало на них липкий снег, попеременно сбрызгивая водицей. Люди недовольно поглядывали вверх и прятались под разноцветные зонты, зябко кутались в шарфы, капюшоны, воротники пальто.

Мужчины что-то недовольно бормотали себе под нос, качая головами. Перрон медленно покрывался хлипким снежным покрывалом, которое сразу превращалось в тонкие водяные лужицы, торопливо сбегающие вниз. 

Было около трех часов пополудни, но вокруг стоял полумрак, не разорванный солнечным лучом или появившейся небесной голубизной. Галина Павловна прогуливалась по перрону в ожидании поезда. Ей хотелось только одного: войти в вагон, найти свое место и лечь. Все тело, уставшее за длинный день, требовало покоя и отдыха.

Объявили, что поезд "Харьков - Баку" подается на посадку. Весь перрон словно ожил: потянулись к платформе пассажиры, побежали с пакетами, подносами продавцы всякой снеди...

Галина Павловна вошла в вагон и остановилась у служебного купе.

-  Голубчик, - обратилась она к молодому проводнику, - можно сразу белье постельное взять?

Тот поднял голову от билета и приветливо улыбнулся женщине.

-  Подожди, дорогая, через пятнадцать минут отправляемся. Тогда я сам тебе белье принесу, - он растянул губы в широкой улыбке, блеснувшей под щеточкой густых черных усов.
-  Я очень устала, буквально валюсь с ног, поэтому и хочу сразу лечь. С трех утра на ногах.
-  Хорошо, хорошо! Бери, а за деньгами я потом подойду. У тебя какое место? - посмотрел он в билет. - А-а, вижу. Иди, дорогая, стели и ложись, отдыхай.

Галина Павловнаа поблагодарила и пошла вперед по наполовину пустому вагону: еще было время, и люди неторопливо занимали свои места. У нее было нижнее, и еще издали женщина заметила, что оно занято.

Подойдя ближе, убедилась, что ее место, действительно, занято грузной женщиной в распахнутой куртке неимоверного размера. Из-под пухового платка  выглядывали черные сбившиеся волосы, красное потное лицо не обещало ничего хорошего. Прямо на столике и под ним стояли две огромные, из клетчатой клеенчатой ткани, сумки, которые мешали пассажирам проходить по вагону.

-  Извините, но вы заняли мое место, - обратилась к женщине в распахнутой куртке Галина Павловна. - Освободите его, я хочу лечь.
-  Чего?! Вон, садись рядом! Смотрите, барыня какая! Она будет лежать, а мне - куда?
-  Не грубите, пожалуйста! Это мое место, вы что, не понимаете? А вы пересядьте на свое, которое указано в вашем билете
-  Фу-ты  ну-ты, ножки гнуты! Я тебе говорю: садись рядом! Доедешь и сидя! Небось, не сахарная,  не развалишься! Смотри-ка, лечь ей хочется! - скандалистка сняла стоящую на столе сумку, поставила ее между ногами и достала оттуда  газетный сверток. Развернув его, вытащила кусок толстого копченого сала и черный ржаной хлеб.

-  Женщина, освободите мое место! - повысила голос Галина Павловна.
-  Да отстань ты! - откусывая хороший кус сала, отмахнулась та.

Расстроенная Галина не знала, что делать. Она стояла рядом со своим местом, падая от усталости, но не имела возможности не только лечь, но даже сесть, так как грубиянка занимала всю ее полку.

-  Да у нее нет билета! Подойдите к проводнику! - посоветовала ей пассажирка в зеленой фетровой шляпке из купе напротив. - Коль посадили ее без билета, пусть забирают в свое купе!

Но к проводнику идти не пришлось. Он сам шел по вагону, быстро приближаясь к Галине Павловне.

-  Что, дорогая, ты еще не легла? - обратился он к стоящей у своего места пассажирке. - Я же тебе говорил, что скоро отправляемся. Не понял? А ты что тут расселась? - резко спросил жующую сало скандалистку. - Я так понимаю, что это ваше место? - опять повернулся к Галине проводник и, когда та кивнула, взял за руку грузную тетку. - Где твой билет? Давай его сюда! А это место чужое, освободи его немедленно!
-  Какой тебе билет нужен? - выдернув руку, ответила женщина, громко чавкая. - Вот мой билет! - она достала из многочисленных карманов серую картонную книжечку. -  На, читай! Я - мать-героиня!
-  А я тогда - отец-герой! - проводник не был лишен чувства юмора. - Ты мне билет давай!
-  Что тут за шум? - подошел к спорящим  второй проводник, который был заметно старше напарника. - А-а, так ты не нашла билет? Соврала, значит? Так, Салман, бери одну сумку, а я - другую. Выбросим их на перрон, пока поезд не тронулся. Может, тогда поймет эта тетка, что для проезда по железной дороге билеты покупать просто необходимо!

Подхватив тяжелые сумки, проводники понесли их к выходу. Краснощекая женщина поспешила завернуть остатки пищи в ту же газету и почти побежала догонять их, на ходу дожевывая сало.

-  Ах, ты падла черножопая! - наконец произнесла она. - Поставь сумки! Не дай Бог, если ты их выкинешь! Отдай, говорю! - догнала она молодого проводника. - Что уставились?! - зыркая глазами по сторонам, кричала безбилетная пассажирка, пытаясь выдернуть свою тяжелую сумку из рук быстро идущего проводника.

Это ей не удалось. Спустившись на перрон, Салман поставил  одну за другой сумки, пропустил к ним орущую тетку и уже на ходу поднялся в вагон, который медленно поплыл от вокзала.

Пассажиры видели в окна беспокойную женщину, которая грозила мелькающим окнам своими огромными кулачищами.

-  Бывают же такие люди! - возмущалась молодая девушка в красной куртке, тряхнув длинными, под цвет куртки, волосами.
-  Ладно вам, Людмила Ивановна, остыньте! - похлопала ее по руке дама в зеленой шляпке. - Вам, молодым, свойственен максимализм.
-  Причем тут максимализм, Нелли Степановна? Эта жирная свинья испортила человеку настроение, - кивнула в сторону Галины, - да и не одному.
 
Галина Павловна стелила себе постель. Ей было так стыдно, словно она совершила неприличный поступок. В разговор с соседями она не вступала и опять задала себе все тот же вопрос: ну, почему все неприятности в дороге ли, в магазине или где-то еще случаются именно с ней? На лбу у нее написано что ли, что она "лохушка", которую можно оскорбить, обсчитать, вот так запросто обидеть?

-  Сделать тебе чай, дорогая? - подошел к ней проводник с усами щеточкой. - У нас самый лучший чай,  клянусь Богом!
-  Нет, спасибо! Ничего не хочу! Устала очень, а тут еще инсцендент этот...
-  Кто? - не понял проводник. - Ты про эту тетку говоришь? Забудь! А от чая не отказывайся! Честное слово, лучшего чая по всей дороге нету!
-  Спасибо, чая не надо! - Галина Павловна сняла сапоги, легла и сразу почувствовала, как же она устала за этот день. Настроение окончательно было испорчено. Закрыв глаза, женщина перебирала в памяти все, что  произошло сегодня.

Вспомнила разговор с мужем Алевтины, который заметно изменился: стал суетливым, нервным, беспокойным. Все он куда-то спешил, что-то приносил, подавал сидящим за столом, подливал вина, подкладывал то мяса, то картошки...

Закрыв глаза, она попыталась заснуть. В купе напротив женщины разговаривали. Они говорили негромко, но Галина Павловна слышала весь их разговор.

-  Нет, Нелли Степановна, я все равно не пойму вас, стариков! Чего вам-то бояться? Кого? Не понимаю я и историю с оценками... Кто может заставить меня поставить оценку, которую ученик не заслужил?
-  Э-эх, Людмила Ивановна!  Вам, молодым, не понять, а я убеждать вас ни в чем не стану! И дай Бог, чтобы вы никогда не поступались своими принципами!
-  Девчата, хватит о работе! Давайте по пять граммов, а? - предложила сидящая к журналистке спиной женщина в кожаной куртке.
-  Что вы, Амалия Львовна, не раздеваетесь? Тут тепло, уверяю вас! А по пять граммов - это вы хорошо придумали!

Проводник принес чай, и по вагону поплыл запах только что заваренного напитка.

-  Ну, за все хорошее! Пусть наши беды и неудачи останутся в прошлом! - произнесла Людмила Ивановна, подняв свою чашку. - Вздрогнули! Неплохой коньячок, коллеги! Ешьте, не стесняйтесь. Сегодня мы на редкость удачно съездили. Завтра в школе что-то продадим, а потом, что останется, в детский сад отнесу. Вот и лишняя копеечка! - хрустя то ли огурцом, то ли яблоком, говорила молодая Людмила Ивановна. - И не стану я зависеть от воли директора, как не стану изменять своим принципам.
-  Вас его устные приказы не коснутся, успокойтесь! Вы ведь работаете в младшем звене и к аттестатам никакого отношения не имеете. Это нам он может приказать поставить "нужную" оценку  выпускнику, у которого родители - "нужные" люди. Я права, Амалия Львовна?
-  Конечно, конечно вы правы, - отозвалась женщина, предложившая выпить по пять граммов. - Вот пока тихо, а перед окончанием начнет вызывать в кабинет классных руководителей и требовать, чтоб у Пети или у Темы стояли в аттестате только "хорошо" или "отлично", хоть там красуется "тройка" и та с большой натяжкой... А тебе остается только руками разводить: то это внук мэра, то - дочка парикмахерши жены, то - племянник начальника милиции...
-  А медали? Кто-нибудь знает им цену? - задала вопрос молчавшая до сих пор пассажирка.
-  Наверное, есть и им цена, - усмехнулась Людмила Ивановна, тряхнув почти красными волосами. - Просто вам, уважаемые мои коллеги, этого знать не нужно!
-  А потом мы удивляемся, что врачи плохие, что дома строят плохо, что... А-а, да что там! - махнула рукой дама в зеленой шляпке. - Все начинается именно в школе, потом в институте берется определенная плата за зачеты, за экзамены. Моя приятельница как-то пришла двести пятьдесят гривен просить: дочка зачет сдать не может. Вы только подумайте: преподаватель открыто, заметьте, не боясь ничего, заявил, сколько стоит этот зачет!
-  Столько писали, говорили о "хабарах", а толку? Наш директор даже запретил детям цветы дарить учителям!
-  Да, цветы-то он запретил нам дарить, а к нему в кабинет родители один за другим в любой праздник идут с пакетами, а потом жена приходит и несет домой сумки с подарочками! - проговорила Амалия Львовна, снимая куртку.
-  Что вы говорите? Идиотство какое-то! - выругалась Людмила Ивановна.  - Переходите в нашу школу, у нас не было запрета на цветы, - засмеялась она.
-  Ой, девочки, да сейчас везде такое! Знали бы вы, что творится в больнице! Подруга моей Ксени попала в третью (положили на сохранение). Так там в одном отделении лежат инфекционные, абортируемые и те, что на сохранении, по-моему, даже роженицы, но точно не скажу. Не знаю. "Утром, - рассказывала Саша, - принесут ведро теплой воды на всех, поставят в туалете, и каждая идет со своей баночкой, набирает эту воду... Душ не работает, палаты убираются кое-как... Санитарки говорят: "Если хотите, чтоб в палате было чисто, вставайте и мойте. Не хотите мыть, лежите в грязи!"
-  И моют? - почему-то шепотом спросила Людмила Ивановна.
-  Моют.
-  Господи! Сроду рожать не буду! Ну, сохранили беременность дочкиной подруге?
-  Где там! Она пару раз ведро с водой снизу принесла, чтоб палату помыть, открылось кровотечение. Так ее еще и отчитали: зачем полное набрала, надо было половину принести... Да это еще не все. Они Сашу "почистили", выписали, а у нее низ болит и болит. Пошли опять к гинекологу. Та посмотрела ее и говорит: "Ну, дорогая, там кусочек остался, но это нестрашно, с месячными выйдет".  Слава Богу, что Ксюша мне рассказала. Я немедленно позвонила в областную больницу (у меня там брат в гинекологии работает). Он велел немедленно привезти девочку и почистил опять  Теперь уже два месяца прошло, а она на лекарствах до сих пор. Жизнь он ей спас, но детей она иметь никогда не будет. Так-то вот и живем, зато "самостийными" стали!

Под говор женщин Галина Павловна уснула.  Поезд мчался на юг, увозя пассажиров  от города, где ее так поразило огромное, просто бесконечное кладбище, на котором, по словам Шурика, было похоронено более трехсот тысяч человек...