4. Шквал

4. Шквал.
Кольцо голода сковало страну и стягивалось всё туже. Люди метались. Некоторые бросали городские квартиры и уезжали в сёла. Другие с тряпками ездили по деревням и выменивали их на кусок хлеба. Теплушки заполняли мешочники, спекулянты. Они привозили продукты, но вместе с ними - голодный тиф-сыпняк и вшей. Всюду бродили беспризорные дети. Они вылезали из мусорных ящиков, из всех закоулков - страшные, грязные, в мешках вместо платьев. Напротив Артиллерийского был посёлок «Самопомощь». Его построили перед самой войной юристы, врачи, педагоги. Он состоял из хорошеньких коттеджей. Хозяева любовно обрабатывали цветники и садики. Владельцев выгнали из домов, назвав «буржуями», а в посёлке был организован первый Детский городок. Туда привезли две тысячи беспризорных детей, и началась первая проба коммунистического воспитания. Коллектив педагогов был творческий. Его возглавлял европейски известный академик Потёмкин с внешностью военного. Но в детских домах были голод, вши и чесотка. Дети разбегались. Здесь работали Нюньця и Лиза, приехавшие в 1920 году из Бессарабии. Это были близкие друзья семьи Сергеенко и мои тоже. Теперь они часто у нас бывали. Репниковы собирались покидать Одессу.
В Артиллерийском были организованы Военно-технические курсы. Осенью я начала там работать в лазарете лекпомом. В этом мне помог старший фельдшер Аксёнов, знакомый Репниковых. Он жил в Артиллерийском давно, пользовался в окрестностях большой популярностью, к нему шли за помощью как к врачу. Нам он казался очень старым. Когда он в следующем году женился вторично, мы были поражены. Аксёнову было 42 года.
Моё поступление на работу было обусловлено многими причинами.
Основная - право получать ежедневно хлеб и обед. Кроме того, меня волновало скорое окончание института и, конечно, направление на село, а я не умела сделать даже хорошей перевязки. И ещё была важная причина. Пётр Фёдорович получил предложение занять должность заместителя директора совхоза «Конецполь» под Первомайском. Там была еда. Лида увозила с собой Лёню и временно, на зиму, брала папу. Ему становилось всё хуже. Репниковы передавали нам свою квартиру.
Моя работа в лазарете закрепляла за мной право жить в этой квартире. В лазарете работа была так построена, что я могла посещать институт. Штат большой: три врача и пять фельдшеров, их называли лекарскими помощниками - лекпомами. Встретили меня приветливо, все знали, что я студентка. Я попала в хороший мужской коллектив, где не было ссор и дрязг. Аксёнов старался расширить мой опыт и часто звал работать с ним в аптеку, которой он заведовал. Дверь аптеки была открыта. Лекпомы мне удивлённо говорили, что они часами слышали, как оттуда доносились только позвякивание склянок да отрывистые фразы Аксёнова. Моё умение работать молча и сосредоточенно очень ему нравилось. Он говорил Лиде, что я совершенно не похожа на этих фитюлек с накрашенными губами, на мне он никогда не видел даже пудры. А сам всё-таки женился на фитюльке.
Лекпомы были молодыми, в возрасте 23–25 лет. Они закончили военно-фельдшерские школы и собирались поступать в Мединститут. Большинство из них стали врачами. Со мной они не допускали никакой фамильярности, называли только по имени и отчеству, оберегали от работы, связанной с выходом в поле во время практических занятий курсантов, охотно заменяли в дни дежурств. Я боялась ночных вызовов во время дежурств и всегда уславливалась, к кому из них пошлю санитара за помощью.
Зубной врач Крапива, огромный человек в длинной, до колен, военной рубашке, подпоясанной ремнём, любил со мной беседовать о йогах, которыми он тогда увлекался.
А сыпняк свирепствовал, и Аксёнова беспрерывно приглашали к больным. Кончался февраль 1922 года, когда Аксёнов сказал мне, что сегодня вечером мы пойдём к больному, который живёт на 3-й станции. Нужно ночью дежурить, так как возможен кризис. Я буду следить за пульсом и делать уколы камфары. А я никогда не держала в руках шприца.
Мама тревожно на меня смотрела.
- Мамочка, я должна идти, ведь это моя профессия.
Всю ночь я просидела в маленькой душной комнате у постели какого-то мужчины. Жена его тоже не спала. К утру моя рука уже без дрожи вводила иглу шприца в больного. Пришлось провести так и вторую ночь. Кризис миновал. Через неделю Аксёнов снова пришёл за мной. На этот раз больной оказалась Лидина приятельница Наташа Нечипорук. Потом она называла меня своей спасительницей. С третьего дежурства - у ребёнка - я пришла какая-то странная. Термометр показал 39.
- У меня сыпняк, - сказала я маме. - Передай это Аксёнову.
Потом я пошла в большую комнату и приготовила себе постель. Нечем было топить, а потому мы жили в кухне, две комнаты стояли нежилыми. В одной из них был высокий красный буфет, на стене - огромная картина в золочёной раме, пол покрыт толстым пушистым ковром. Это были вещи бывшего начальника Репникова - старенького генерала Сатова. Он переехал в город к дочкам, вещи просил сохранить. Здесь я решила болеть. Рассказала маме подробно, какой должен быть уход за тифозными больными, показала, как следить за пульсом, набросила сверх одеяла папину енотовую шубу, которая всегда нас спасала от всех болезней, и погрузилась с головой в огненную печь, откуда выбралась не скоро. Аксёнов объяснил начальнику курсов обстановку, в которой я заболела, говорил о своём чувстве вины, упросил не отправлять меня в госпиталь, оставить на территории курсов и взял на себя всю ответственность за мою полную изоляцию и лечение. Он часто меня навещал и поселил в нашей квартире, во второй комнате, одного из лекпомов - Колечку Пинина. Каждое утро он выслушивал информацию о моём здоровье. Пинин был самым молодым и дерзким из фельдшеров. Но старший врач Кельин видел в нём мальчишку, не обижался и всегда строго поучал.
Ко мне и Нюньце Пинин относился как к высшим существам. Колечка очень любил брюки галифе, духи, пудру и даже кольцо на мизинце. По ночам мама часто будила его, Колечка набрасывал шинель, полусонный находил мой пульс, бормотал:
- Всё в порядке.
И уходил досыпать. Мама безоговорочно ему верила и успокаивалась. А я всё была в горячем бреду и никак не могла вырваться из этой печи. Иногда я приходила в себя, когда меня подтягивали сильные руки Нюньцы и удобно укладывали на подушку.
Как приятно, когда эти прохладные руки ложатся на мой пылающий лоб. Я открываю глаза и вижу у своей постели опечаленного Виктора. Он вполголоса что-то говорит маме. И снова на меня накатывает обжигающая волна огня. В комнате холодно, но я этого не чувствую. Уже давно сожжены стулья и диван, сделанный папой.
В следующий раз я открыла глаза и увидела себя на носилках. Меня несут вниз по лестнице. Я отчётливо слышу слово «пожар», но совершенно равнодушна. Так, вероятно, люди умирают. Пожар в нашем здании погасили.
Начала выздоравливать я не скоро, была уже в разгаре яркая, сочная весна. У меня было блаженное состояние. Я много спала. А потом мне захотелось есть. И это желание никогда не оставляло. Я уже ходила, но голова моя по-прежнему кружилась и ноги ступали неуверенно. Институт, окончание, экзамены - всё это было от меня далеко.
От Лиды приходили письма. У отца в эту зиму была операция грыжи, он долго лежал в больнице. Сейчас поправился, рвётся домой, но Лида его не отпускает. Она собирается приехать в Одессу с Петром Фёдоровичем. За неделю до приезда Лиды Военно-технические курсы были расформированы. Мы остались без еды. Мама продавала на базаре какие-то вещи и покупала хлеб. Наше положение было скверным, но неожиданно нашёлся выход.
Лида навестила Махновских, с которыми всё время поддерживала связь. Павел Леопольдович давно закончил второй институт, сельскохозяйственный, и работал в Генетико-селекционном. Он увлекался работой на опытных участках. Один такой участок находился в новорождённом совхозе в Гнилякове. Там нужен садовник. Будут жильё, молоко, хлеб, овощи. Для отца работа знакомая. У Лиды созрел план, с которым я долго не соглашалась: увезти меня с собой в Первомайск, а отец с мамой и Серёжей поедут в Гниляково. Я не хотела расставаться с семьёй. Но Лида мне указала, что помочь я ей сейчас ничем не могу, буду только лишним ртом. В Первомайске же Лида меня за лето подкормит, и осенью я вернусь для окончания института. Пришлось согласиться.
Мы два дня ехали в бричке среди душистых степных трав и цветов. Был июнь. Я вспоминала чеховскую «Степь», переживания Егорушки. Встреча с отцом была радостной. Мы не могли наговориться. Он расспрашивал меня о маме, о моей болезни, о Серёже, рассказывал, как сердечно относится к нему Лида, как хорошо провёл он зиму, но очень тосковал о нас. До папиного приезда мама прожила самостоятельно дней семь, но они были очень страшными: вещей на базаре никто не покупал, в доме не было хлеба.
Как-то в знойный день мама вынесла на базар какие-то вазочки и большой фарфоровый абажур, который висел у нас в столовой. В конце бесплодного дня на базар к маме пришла её двоюродная сестра Маня Бережко. Она испугалась, когда увидела, как мама с перекошенным лицом взяла палку и, разбив вдребезги свой товар, шатаясь от усталости и голода, пошла домой, где её ждал голодный Серёжа.
Отец привёз в Гниляково вместо жены и сына два скелета, обтянутые кожей. У мамы начиналась дистрофия, её желудок не принимал пищи.
Маленькое население совхоза приняло горячее участие в их лечении. Серёжу начали отпаивать молоком, сливками, маму кормить маленькими грушами-скороспелками.
Совхоз «Кобаченковы хутора» находился в национализированном небольшом имении, здесь был сад, несколько лошадей и коров. Отцу дали землянку и поручили возглавлять садоводческую бригаду, а маме - доить коров и печь хлеб. Каждый день у них были две огромные кружки молока, вдоволь хлеба, овощей и фруктов. Отец выпекал для семьи большие деревенские пироги с фруктами. Все стали быстро поправляться. Доить коров мама кое-как умела, ведь в Тирасполе была своя корова, но самое трудное было утром выгнать коров на пастбище. Они не обращали на маму никакого внимания. Как только она открывала хлев, коровы выбегали и скрывались в тумане. Мама растерянно стояла посреди дороги. Но вот раздавался пастушеский зов и щёлканье кнута, коровы неожиданно появлялись и проходили мимо мамы, как будто она была забором. Она их иногда просто ненавидела, но молоко и сливки очень ценила - они спасали жизнь. Отец охотно взялся за работу, но потом снова стал уставать.
Изредка приезжал Махновский. У Лиды мне жилось хорошо. Совхоз стоял над самым Бугом. Репниковы приобрели собственную корову и старую лошадь. Хозяйничать помогала работница.
Первомайск находился в семи километрах. Мы часто ездили туда вдвоём с Лидой в шарабане на двух высоких колёсах. Лида правила, но старая лошадь вела себя так же, как мамины коровы: иногда она останавливалась посреди дороги и начинала щипать траву. Лида её толкала, просила, била - лошадь не двигалась. А когда мы, утомившись, покорно сидели в шарабане, на лошадь находило игривое настроение, она начинала то бежать рысью, то скакать галопом. Если это происходило в поле, Лида только вздыхала. Но чаще всего это было на улицах Первомайска. Нас окружала толпа мальчишек-консультантов. Лида злилась, а я хохотала. Утром мы купались в Буге, к вечеру ходили на баштан за арбузами. Днём я работала в конторе совхоза, собирала деньги на осень. У меня округлились щёки, а на коротко остриженной после тифа голове выросли кудрявые волосы.
Лето закончилось. Скоро начнётся учёба. Надо думать о возвращении. Лида стала меня просить немножко повременить. Она хотела ненадолго поехать с мужем в Одессу, там она побывает и в Гнилякове, узнает, когда начинаются занятия в институте, ведь мне придётся учебный год начать сначала. Лида меня оставила на хозяйство, но не успела уехать, как девятилетний Коля сломал ногу. Я отвезла его в больницу, в Ольвиополь. Там наложили гипсовую повязку, крепко забинтовали ногу и оставили Колю на неделю в больнице. Когда я потом дома сняла с его ноги бинт, он был усеян вшами. Наш совхоз был оазисом, а вокруг по-прежнему были тот же голод, те же вши.
Что меня ждёт в Одессе? Этот же вопрос задала мне возвратившаяся из поездки Лида.
- Где ты будешь жить, что есть? Занятия начнутся 15 октября. Не нужно спешить. Наша семья в Гнилякове живёт неплохо, сытно. У Серёжи нашлись хорошие приятели. Рядом с совхозом проживает в своей усадьбе культурная семья греков Корчефлиди. У них два мальчика. К Серёже все относятся как к родному — он там проводит все дни. И мама довольна. Подожди ещё хоть немножко, без тебя мне будет очень тоскливо.
Но однажды утром я проснулась от маминого зова и сказала, что завтра уезжаю. Лида не возражала, но, собирая меня в дорогу, ходила с заплаканными глазами. Только сидя в поезде, я почувствовала, до чего же соскучилась по своей семье, и не могла понять, как не полетела к ним давно. Я сошла на станции Дачная, перешла через рельсы и пошла по той тропинке, о которой мне говорила Лида. Вот сейчас я могу их обнять, могу слышать их голоса. Какое же это счастье!
Вдали показались строения. Залаяли страшные собаки. О них мне тоже Лида говорила. Показалась женская фигура. Это мама. Я бросилась бежать ей навстречу. Но у мамы было такое лицо, что я в ужасе закричала:
- Мама, Серёжа? Да? Серёжа?
- Нет, папа...
Мы сидели в землянке, крепко прижавшись друг к другу, и плакали. Мама мне рассказала, что отцу всё время нездоровилось, но он крепился. С трудом утром поднимался с постели. А вечером с горечью рассказывал маме, что работает так, как у него работали подёнщики, но он бригадир. Чтобы не дать никому заметить своей болезни, он начинал шутить, все смеялись, работа прекращалась. Все восхищались весёлым бригадиром, а он получал передышку и мог работать дальше. У отца не было табака, и он сушил и растирал всевозможные листья. Наконец попросил маму съездить в город за табаком. Мама на другой же день вернулась домой, привезла пачку чая, конфет вместо сахара и пачку табака. Отец встретил её с глубокой радостью. В этот день он не вышел на работу, всё время лежал.
- Думал, не дождусь тебя.
Несмотря на нездоровье, стал угощать маму пирогами и молоком. Табак привёл его в восхищение, он затянулся папиросой и расцвёл в улыбке — до чего хорошо! Потом набил табакерку.
- Придётся в другую табакерку положить табак и сушёные листья. Ведь будут просить, отказать нельзя.
Как только стемнело, отец лёг в постель.
- А Серёжи нет, уже поздно.
Проснулся среди ночи с вопросом:
- Серёжа вернулся?
У него болела голова. Попросил маму дать порошок. Как только проглотил, стал задыхаться. Мама бросилась в большой дом, всех разбудила.
Стали запрягать лошадь, чтобы из Гнилякова привезти врача. Но было поздно. Через полчаса отца не стало. Утром поехали за родственниками. О Махновских мама забыла.
Она надела отцу парадный костюм, повязала вместо галстука бантом лёгкий шёлковый шарфик. Он так любил. И всю ночь одна просидела над ним. У отца разгладились все морщины. Он лежал помолодевший, красивый, навсегда скрестив свои натруженные руки. Мама сердцем звала меня. И я её услышала.
Приехали Илюша, Катя, Миля. Отца похоронили 1 октября. Я приехала 3-го. Мама рассказывала и плакала. Потом мы пошли на сельское кладбище. Отца похоронили, как он хотел, - «без этих долгогривых».
И опять льётся мамин рассказ об отце, о последних месяцах его жизни. Он так ждал меня. Испечёт вкусный пирог и не начинает есть.
- Сегодня Липа приедет.
Целыми днями я беспрерывно плакала, упрекая себя во всём - и в том, что не приехала летом, и в том, что заняла его место в Первомайске. У Лиды он мог бы ещё жить. А мама упрекала себя в том, что дала отцу старый порошок, может быть, этим отравила его.
Приехал Махновский. Он сказал маме, что Еля хочет помочь семье любимого брата. Они усыновят Серёжу. Тогда я могу вернуться в Одессу и закончить институт. Одна как-нибудь проживу. А мама это время будет в Гнилякове. Мама сейчас же отклонила предложение Махновского. Но он просил её не спешить с решением. Надо посоветоваться со мной, всё трезво обдумать. Ведь речь идёт о будущности моей и Серёжиной.
Предложение Махновского показалось мне диким. Будущность! Где она? Какая? Не о будущности надо говорить, а о том, что мы сегодня вместе. И это надо сохранить любой ценой. Один из нашей семьи уже ушёл безвозвратно. И страшнее этого ничего нет. Мы с мамой отдались своему горю, ни о чём не хотели думать. Мама испекла хлеб и рано закрыла печку. С наступлением сумерек мы легли спать. Пришёл Серёжа. Мама открыла ему дверь и потеряла сознание. Струя свежего воздуха привела её в себя. Она бросилась ко мне. Я лежала без дыхания. Угар. Я открыла глаза и увидела, что лежу на завалинке у землянки. Надо мной сверкают осенние звёзды. Раздаются чужие голоса. На другой день я представила, какой была бы жизнь мамы и Серёжи без меня. Надо искать выход. В Гнилякове, в этой землянке, мы оставаться на зиму не можем. Надо ехать в Одессу, искать работу, жильё.
Я поехала к Аксёнову. Он был очень огорчён, узнав о нашем несчастье. В здании в это лето было организовано Артиллерийское училище. В лазарете большой штат. Из старых работников здесь Аксёнов и зубной врач Крапива. Остальные работают в лазарете пехотной школы, в бывшем Кадетском корпусе, на 4-й станции. Штаты заполнены, пока вакансий нет. Как только будет что-нибудь для меня, Аксёнов сообщит. Потом я пошла на 16-ю станцию. Трамваи не ходили.
После смерти дедушки Катя перестала ждать своего мужа, пропавшего без вести во время войны, бросила в городе квартиру и переселилась в маленькую комнатку в родильном доме. Зарплата у неё была небольшая, но Катя никогда не голодала. За 25 лет её работы половина молодого населения Большого Фонтана появилась на свет с её помощью. И даже сейчас иногда летом там, на базаре, какая-нибудь рыбачка отбирает для меня лучшую рыбу, потому что я племянница Екатерины Фёдоровны.
На другой день я была у Мили. Она жила и голодала с детьми.
На работу нельзя было поступить без Биржи труда, а там зарегистрированы тысячи безработных.
Нюньця уехала на село. Её сестра, брат, невестка были безработными, работал один отец. Илюша продолжал работать в конторе Январского завода. Его жена Нина бросила учительство и ездила с вещами в сёла за продуктами, потом дома варила борщ и в горячей кастрюле выносила его на базар. Там вместе с дочкой-подростком разливала в тарелки и продавала. Сестра Нины, чопорная Женя, ходила по базару и выкрикивала:
- Сахарин! Сахарин!
Меня охватывало отчаяние:
- Илюша, что же это такое?
- Всё вместе, моя дорогая, это называется революцией. Так будет не всегда. Когда-нибудь люди будут жить хорошо. Но это произойдёт не скоро.
А пока... Ну что ж? Мы попали под колесо истории. Не наша вина. Но ты не очень огорчайся: мы тоже нужны - мы навоз для революции.
Ночевала я в Нюньциной семье, близко от вокзала. Они жили на Пушкинской, в бывшем Ильинском монастыре. Чтобы утром не мозолить глаза в маленькой квартире, я вышла на улицу. Идти мне было некуда. Поезд уходил к вечеру.
Был осенний мокрый день. Я вошла в открытую церковь и села на стул в тёмном углу. В сумраке церкви двигались какие-то старухи. Я сидела, тупо уставясь в иконы. О, если бы существовал кто-то большой, сильный, всемогущий, кто мог бы мне помочь. Но такого нет, и никто мне не может ничем помочь. А я одна должна найти для своей семьи жильё и хлеб.
Погружённая в невесёлые думы, я возвращалась из поездки домой. Быстро наступали сумерки, и степь погрузилась в темноту. Я заметила, что сбилась с дороги, шагаю по вспаханной земле. Где же потерянная тропинка? Ничего не видно. Вокруг безлюдье и тишина. Я покружила по степи и встала. Меня сковывали усталость, голод. А потом наступили безразличие, равнодушие. «Навоз для революции»! Стоит ли бороться, искать тропинку? Всё равно не найдёшь. Опуститься сейчас вот на эту мокрую землю. И вдруг я услышала лай собак, страшных собак нашего совхоза, которых к ночи спускали с цепи. Там, в этой стороне, совхоз. Там мама, Серёжа. Они меня ждут. Я им нужна. И я бросилась бежать навстречу лающим собакам. Я их не боялась. Я хотела жить.