Свои - Чужие

Грузная старуха сидела за кухонным столом, прямая, будто аршин проглотила. Давал о себе знать компрессионный перелом позвонка, из-за которого она в свои восемьдесят шесть передвигалась по квартире со скоростью черепахи, а согнуться и совсем не могла. Перед ней, на связанной еще сорок лет назад салфетке, лежала тонкая пачка денег - пятитысячные, перетянутые аптечной резинкой. Пятитысячными снимала пенсию с банкомата сноха, чтобы лучше было копить. Вот она и копила, откладывала ежемесячно тысяч по двадцать пять, пряча их в бельевой шкаф, под простыни. На чёрный день. Вот он, по её мнению, и пришёл.

Дочь, Люда, тоже уже пенсионерка, живет далеко, в Краснодарском крае, в городке недалеко от Майкопа. Позвонила вчера, жалилась. Камень у неё, с голубиное яйцо, пытается желчный проток перекрыть. Ну, или скоро начнет пытаться. Врачи сказали - резать надо срочно, а то «привет». Нужно сто пятьдесят тысяч. А денег нет, у внука дочь родилась, они с молодой женой ипотеку взяли под сорок тысяч в месяц да еще за сорок за квартиру съемную в самом Краснодаре платят. И дочка с новым мужем из кожи вон лезут, зарабатывают. То духи самодельные разливая по пузырькам, то массажу вот обучились недавно. Короче, беда и проклятая жизнь.

Мать слушала голос из трубки, кивала головой, как китайский болванчик, а потом сказала коротко:
- Вышлю денег. Наскребу. И вот теперь сидела, ждала сына.

Пётр, как обычно, приехал с работы в обед, это была его маленькая хитрость: обедать не дома, а у матери. Навестить ее лишний раз и пообщаться, да и ей забота сына покормить, всё при деле. Чтобы не напрягать мать готовкой, он даже еду свою привозил, по воскресеньям на неделю. Щи там, борщ, солянку, короче что они с женой сготовят. Мать разогревала, а он ел это с понедельника по пятницу.

Приехал усталый, злой, пропахший потом от сорокаградусной жары на улице. Снял ботинки, помыл руки, сел на табурет, вздохнул - ноги отекли и гудели, тоже уже не мальчик. Если бы не решения «слуг народа», через пару месяцев уже на пенсию бы вышел, по старому.

- Петь, - сказала мать, глядя на обедающего сына, и голос у неё был дрожащий, а в глазах стояли слёзы. - Тебе Людмилка звонила?
- Звонила, - буркнул Пётр, - что, опять бедствуют?
- Не говори так, - всхлипнула мать. - Она же одна дочку растит, и правнучка родилась, тяжело там им. Вот деньги. Тут сто пятьдесят. Сходи в Сбербанк, там к окошку подойди, спроси, как перевод сделать, подскажут. Интересно, долго перевод идти будет, а то у нее второго августа операция.
- Мам, ты в каком веке живешь? - Пётр оторвал глаза от тарелки с рассольником и посмотрел на мать. - Положу деньги на свою карточку, а с неё - Людке на её перекину. Время пять минут займет.
- Ох, - вздохнула мать. - Ты меня прости, что напрягаю, но я в этих переводах не смыслю. Кнопки эти, окошки... Старая я.

Пётр взял пачку, повертел в руках. Под резинкой часть денег была прямая, а часть согнутая вдоль.
- А что это ты так их сложила? - поинтересовался он.
- Так это те которые не согнутые, там сто тысяч, а которые сложены, там пятьдесят. Чтобы ты не обсчитался.
Сын вздохнул и молча сунул деньги в карман куртки.
- Сделаю, мам. Завтра с утра. Сегодня некогда.
- Ты уж не тяни, сынок. Она там плачет.

Дома жена, Зинаида, хлопотала на кухне. Что-то жарила, парила, излишне резко гремя кухонной утварью, и, не поднимая глаз, спросила:
- Был у матери?
- Был.
- Деньги взял?
- Взял.

Пётр вытащил пачку, положил на стол. Зинаида посмотрела на неё так, будто там клубок змей. Потом швырнула полотенце на столешницу и завелась:

-Значит, ей - сто пятьдесят. Ей, значит, можно. А ты? А ты когда со щитовидкой своей валялся - всю же вырезали, Петь, всю, - ты у матери просил? Нет! Постеснялся! Или с желчным когда тебя «Скорая» везла, с воем, я чуть не поседела, думала - всё… Ты хоть бы слово ей сказал? Хоть бы заикнулся! А она? Ну понятно, ты мужик. стыдно. Она хоть бы сотню предложила. Хоть бы спросила: «Сынок, помочь?» Молчок. А этой - пожалуйста. С доставкой на дом.
- Людка сама попросила, - тихо сказал Пётр. - Ей операция нужна.
- А тебе не нужна была?! Или ты не сын ей? Ты же чуть не помер, Петь! Я тогда из наших заначек всё вытащила, что на машину копили! Где та машина? Где?! В автосалоне стоит, только на миллион дороже. А эти - сто пятьдесят. Что такое сто пятьдесят по нынешним временам? Невелика сумма. Могли бы и сами наскрести, чай, не нищета, в Краснодарском крае живут… -она горько хмыкнула: -«Если есть в России рай, то это Краснодарский край». Знаем, плавали. А ты что сидишь? Что ты молчишь-то всё время, Петь? Пойди и скажи! Так и скажи: «Мама, а обо мне вы подумали? Я вам что – троюродный? Я вам кто -пустое место?»

Она перевела дух. Пётр молчал. И это молчание завело её пуще прежнего.

-Почему так всегда, а? Чем дальше, тем роднее. Ты тут ей… всё. В магазин, в аптеку, список напиши, привези, отвези. А они там -«ой, сынок, Люда на море не ездила, вот и не приедет. Ой, сынок, внука в школу водить нужно, вот и не приедет. Ой, правнучка родилась - не приедет. А теперь операция -ой, сынок, и снова не приедет». А ты - должен. Ты всегда должен. А я? Я каждую неделю хожу к матери убираться, за кобелём её ссаки отмываю, потому что он от старости гадит где приспичит. Тебе не обидно, Петь? Мне - обидно. За тебя обидно. До слёз.

Пётр молчал. Он смотрел на пачку денег и думал. Думал о том, как мать протягивала ему эти бумажки дрожащими руками. О том, как Люда, сестра его, что на восемь лет старше, трусиха конечно, плакала вчера по телефону. И о том, как Зинаида, любимая, его Зина, ночами не спала, когда он в больнице лежал и за руку его держала, из наркоза неудачного вытаскивая.

У каждого своя правда. У матери - вековая, бабья: помоги тому, кто просит сейчас, кто дальше, кому по её мнению хуже. У сестры - правда слабой женщины без мужа, который давно помер от диабета, которая идет по легкому пути, прося о помощи, не думая, что кого-то обделяет или может обидеть. У Зинаиды - правда справедливости. Горькая, ревнивая, но честная: почему одним всё, а другим ничего? Почему благодарность за заботу надо выпрашивать?

А у Петра правды не было. Был ком в горле, и одна забота - чтобы всем хорошо, чтобы никто не плакал. И тоскливый вопрос к себе, что делать ему.
- Не пойду я никому ничего говорить, - сказал он глухо. - Потому что если скажу - всё кончится. Мать обидится, уйдёт в себя, помрёт, может. С Людой навсегда разругаемся, а она сестра мне. А ты, - он поднял на жену глаза, красные от подскочившего давления, а может, и от тайком смахнутых слез, - ты, конечно, со временем сделаешь вид, что всё наладилось, но мне этого не простишь, если промолчу. Вспомнишь потом, в очередной раз, и снова начнется. Я же знаю.

Зинаида осеклась. Что-то в его голосе было такое, от чего ей стало не по себе.
- Что ты задумал, Петь?
- Ничего. Спать давай.

Ночью он сам не спал. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как за стеной, в соседней комнате, вздыхает во сне жена. Думал. Про мать, про сестру, про деньги эти несчастные. Про то, что он, мужик вроде, пятьдесят девять лет, а никому ничего не может объяснить. Никто его не услышит. Скажет матери - мать заплачет. Скажет Люде - та обозлится. Скажет жене - жена заведётся с новой силой. И все будут правы, и все будут несчастны.

Ему нужен был выход. Такой, чтобы всем - хорошо. И чтобы себе - не стыдно.

Через два дня, никому не сказав, он тайком пошёл в военкомат. Прошёл комиссию - сердце более или менее, давление пошаливает, зрение тоже не очень. А что делать, возраст. Врачи плечами пожали: не мальчик, конечно, здоровье не ахти, но раз сам просишься - годен. Сейчас все нужны. Капитан в запасе, опыт нужен, руки нужны, мужики нужны. Подписал контракт.

Домой вернулся спокойный, почти весёлый. Зинаида удивилась - куда ходил? Да так, сказал, по делам.
Через несколько дней, когда всё решилось, когда сели ужинать, он положил перед женой бумагу.
- Что это?
- Контракт. Ухожу я, Зин. На СВО, на войну.

Тишина повисла в кухне - хоть ножом режь. Зинаида побледнела, потом покраснела, потом схватилась за сердце.
- Ты... ты что, Петь? С ума сошёл?
- Нет, - он закурил, глядя в угол. - Не сошёл. Ты пойми: я так больше не могу. Там - долг, там - служба, там всё понятно. Свои - чужие, враги - друзья. А тут... Тут я должен выбирать, кому из тех, кого люблю, сделать больно. А я не хочу. Никому. Ни матери, ни сестре, ни тебе. Надоело всё. И жизнь эта надоела. А там я, может, нужнее буду. И деньги заплатят. Тебе легче станет. И матери. И Люде.
- Петя, Петенька... - Зинаида заплакала, вцепилась в его рукав. - Прости меня! Прости! Не ходи, родненький! Я молчать буду, честное слово, молчать! Ни слова больше про эти деньги, про всё! Только не ходи!

Он гладил её по голове, как маленькую, и молчал. Потому что знал: назад дороги нет. И не в жене дело. И не в деньгах. А в том, что не может мужик жить в доме, где его любят и рвут на части одновременно. Где каждое слово - как нож. Где правда у каждого своя, а у него - никакой. Он знал что сбежал, сбежал от проблем, а может и от этой опостылевшей жизни. И только сердце, разрывалось от любви ко всем сразу.

Утром он перевёл деньги сестре. «Сбербанк Онлайн» прислал сообщение, что «Операция успешно завершена». Сто пятьдесят тысяч ушли на Краснодарский край, за вычетом комиссии 1515 рублей. А Петру через неделю уезжать на сборный пункт. А дальше неизвестность. Потом, наверное, в учебку. А потом - кто знает.

Матери он сказал: «В командировку, мам. Надолго, наверное. По работе. Люде напиши, чтоб к тебе приезжала, когда после операции очухается». И поцеловал её в щёку. Она перекрестила его.
Зинаида провожала стоя на пороге, кусала губы до крови, но молчала. Как обещала.

А Пётр пошёл по улице, к зданию районной администрации, откуда периодически отправляли команды контрактников. Невысокий, пожилой уже мужик, в старом пиджаке, с рюкзаком за плечами. Шёл и думал: «Господи, хоть бы там, на войне, всё просто было. Свои - чужие. А то тут - все свои, а поди разберись».