Красное и серое. трансформация homo sovieticus

В последние годы я стараюсь не касаться этой темы. Не потому, что она перестала меня занимать, а потому, что я слишком долго находился внутри неё, слишком много видел и слишком хорошо знаю, чем заканчиваются попытки разговаривать с теми, кого Светлана Алексиевич назвала «красным человеком», а Александр Зиновьев - Homo Sovieticus.
Недавно я всё же вернулся к этой теме и написал очерк «Красная мина». Поводом стала виртуальная встреча с человеком, который казался вполне современным. Он уехал за границу, живёт в другом обществе, пользуется возможностями свободного мира, но под этим внешним, почти европейским слоем неожиданно обнаружился хорошо сохранившийся коммунист-сталинист.
Речь шла не о простой ностальгии по молодости, дешёвому мороженому, пионерскому лагерю и собственным двадцати годам. Такая ностальгия понятна и сама по себе неопасна. Передо мной был человек, способный оправдывать государственное насилие, отрицать очевидное и презирать жертву только потому, что её существование разрушает удобную картину прошлого.
Я удивился, хотя, казалось бы, удивляться давно уже нечему.
Очерк я опубликовал по своему обычному кругу, в том числе в «Одноклассниках». Именно там передо мной в очередной раз открылся тот человеческий пласт, который я много лет пытаюсь понять. «Одноклассники» оказались не просто социальной сетью, а своеобразным заповедником «красного человека».
Впрочем, слово «заповедник» здесь не совсем точное. Заповедник предполагает ограниченную территорию, на которой сохраняется редкий вид. Здесь всё оказалось наоборот. Редким видом были мы сами, но долгое время этого не замечали. Нам казалось, что мыслящих, сомневающихся людей вокруг много, что они способны отличить память от пропаганды, а жертву от палача. Мы принимали собственный круг общения за страну и только потом поняли, насколько этот круг был мал.
Я вспоминаю интервью человека, который много лет руководил в Томске современной, честной и свободной телекомпанией. До 2015 года, когда вертикаль окончательно уничтожила эту телекомпанию, он тоже верил, что мыслящих людей много, просто не все готовы говорить вслух. Позднее ему пришлось признать, что свободное и думающее меньшинство было лишь небольшим островом внутри совсем другого человеческого мира.
Похожее открытие произошло и со мной. Оказалось, что мы не наблюдали за «красным человеком» со стороны. Мы сами жили внутри созданного им огромного пространства, но по ошибке считали себя большинством.
С тех пор наблюдение за Homo Sovieticus стало для меня чем-то вроде личной этнологии. Я не учёный, у меня нет научной степени, кафедры, грантов и социологических выборок. Я исследую этот феномен на собственной шкуре, через людей, которых встречал, через услышанные истории и через столкновения, пережитые лично.
«Красный человек» окружал меня всю жизнь, но я никогда не мог до конца его понять. Иногда мне кажется, что я родился альбиносом в племени серых. Не лучше, не чище и не совершеннее. Просто другим. «Белым» по отношению к «красному».
В этом образе для меня заключено продолжение той войны красных и белых, которая началась больше века назад и до сих пор не закончилась. Теперь она не обязательно идёт на фронтах, между армиями и бронепоездами. Она проходит внутри семей, в социальных сетях, в комментариях, на кухнях, в отношении к власти, свободе, памяти и человеческой жизни.
Главная линия этой войны пролегает между двумя представлениями о человеке и государстве. Для одних государство существует ради людей и обязано признавать ценность отдельной человеческой жизни. Для других человек является материалом, которым государство вправе распоряжаться ради порядка, величия, победы или очередной исторической необходимости.
Именно из второго представления вырастает Homo Sovieticus.
Во второй половине восьмидесятых годов «красному человеку» начала открываться правда. Появились документы, воспоминания, имена убитых, рассказы о лагерях, расстрельные списки, свидетельства о раскулачивании, депортациях и уничтожении целых человеческих миров.
Эта правда была настолько огромной, что принять её означало пересмотреть не отдельные эпизоды, а всю конструкцию собственной жизни. Нужно было признать, что государство, которому человек доверял, могло быть преступным, любимые символы могли прикрывать насилие, школьные герои могли оказаться палачами, а дед, которым гордилась семья, мог быть не только строителем светлого будущего, но и винтиком преступной государственной машины.
Для многих такая нравственная работа оказалась непосильной. Речь ведь не шла о публичном покаянии, самоуничижении или коллективном признании вины. Нужно было только посмотреть на прошлое без лжи, признать жертву жертвой, назвать преступление преступлением и отделить собственную молодость от режима, при котором она прошла.
Но человек часто защищает не историческую систему, а самого себя внутри этой системы. Признать преступность прошлого для него означало признать, что значительная часть его жизни была построена на обмане. Поэтому вместо принятия правды включился механизм психологической самозащиты. «Красный человек» заткнул уши.
Здесь я снова вспоминаю женщину одного со мной года рождения, с которой мы делили студенческую скамью. Мы читали одни книги, слушали одну музыку, жили внутри одной эпохи и одновременно увидели, как в восьмидесятые годы начала открываться правда о репрессиях. Вероятно, она так же, как и я, читала первые публикации о лагерях, расстрелах и депортациях.
И всё же в какой-то момент внутри неё произошло перемыкание. Человек, имевший доступ к правде, начал утверждать, что никакой правды не существовало, всё придумали враги, невиновных не сажали, Сталин ничего не знал, доносы писались справедливо, а расстреливали исключительно негодяев.
В её собственной семье никого не раскулачивали, не высылали и не расстреливали. Она жила хорошо, её близкие жили хорошо, следовательно, все остальные врут.
В этом проявляется одно из главных свойств Homo Sovieticus - неспособность признать чужую боль, если она не пережита лично. Если меня не били, значит, избиений не было. Если моего отца не посадили, значит, сажали только виновных. Если в нашей деревне кого-то отпустили из рабского колхоза, значит, никакого государственного насилия не существовало.
Личный опыт объявляется единственной мерой исторической истины, но эта мера действует только до тех пор, пока государственная машина не добирается до самого Homo Sovieticus. Даже тогда он не пересматривает своего отношения к машине и не признаёт права других на сострадание. Он лишь требует признать себя исключением. Все сидят справедливо, а его посадили по ошибке. Все являются врагами, а он случайно попал под раздачу. Все заслужили наказание, а с ним произошла несправедливость.
Его эмпатия просыпается не по отношению к другому человеку, а исключительно по отношению к самому себе.
Однако одного страха перед правдой недостаточно, чтобы объяснить возвращение Homo Sovieticus. Важнейшую роль в его последующей трансформации сыграли девяностые годы.
Для кого-то это было время возможностей. Я и сам сумел воспользоваться частью этих возможностей. Но для огромного количества людей девяностые стали прежде всего временем выживания. Рухнули привычные конструкции, исчезла предсказуемость, обесценились накопления, вчерашние профессии перестали кормить, а человек остался один на один с бедностью, унижением и хаосом.
Свобода пришла одновременно с экономической катастрофой, поэтому в сознании миллионов эти понятия срослись. Свобода стала означать девяностые, а девяностые - страх, потерю опоры и борьбу за существование. Так родилась простая формула: не хотим такой свободы.
В человеческом смысле это можно понять. Никто не хочет снова переживать голод, унижение и беспомощность. Но вместе с экономическим хаосом эти люди отвергли не только неудачные реформы. Они отвергли саму свободу, право на самостоятельность и необходимость личной ответственности.
«Красный человек» не стал разбираться, почему реформы оказались такими, кто присвоил общественную собственность, почему новая власть выросла из старой номенклатуры и почему освобождение от коммунистической системы не привело к созданию нормального правового государства. Он сделал более простой вывод: при свободе плохо, а при сильной руке хорошо.
Так страх перед хаосом соединился со страхом перед правдой. Советское прошлое постепенно стало восприниматься не как время государственного насилия, а как утраченная эпоха порядка и защищённости. Из памяти вытеснились лагеря, доносы, несвобода, закрытые границы и человеческое бесправие. Остались стабильность, молодость, дешёвая колбаса и ощущение великой страны.
Поэтому Homo Sovieticus не исчез после распада Советского Союза. Он оказался значительно живучее государства, которое его породило.
Homo Sovieticus - это не паспорт, не возраст и не место жительства. Можно десятилетиями жить в Европе и оставаться советским человеком. Можно пользоваться свободой слова, частной собственностью, независимым судом, европейской медициной и социальной защитой, одновременно восхищаясь государством, которое всё это уничтожает. Можно родиться уже после распада СССР и впитать ту же внутреннюю конструкцию сознания.
Эта конструкция основана не столько на коммунистической идеологии, сколько на поклонении силе, презрении к слабому, подозрении к свободному человеку и готовности оправдывать государственное насилие, пока оно направлено против кого-то другого.
Такой человек может больше не верить в коммунизм. Он может ходить в церковь, заниматься бизнесом, жить за границей, покупать дорогой автомобиль и ругать большевиков. Однако внутри него продолжает существовать та же вертикаль.
Меняются портреты, флаги и лозунги. Вместо «врагов народа» появляются «либерасты», «предатели», «иноагенты» и «пятая колонна». Меняется словарь, но не меняется устройство сознания. Человеку по-прежнему нужен враг, чтобы не задавать вопросов самому себе и не признавать личной ответственности за происходящее.
Именно здесь, на мой взгляд, начинается превращение «красного человека» в «серого человека».
Красный цвет всё-таки предполагал идею и веру в утопию, пусть чудовищную и преступную. Нынешний Homo Sovieticus чаще всего уже не верит ни в коммунизм, ни в справедливость, ни в будущее. У него нет собственного проекта и осмысленного представления о том, ради чего существует государство. Осталась только потребность принадлежать к силе.
Поэтому нынешний «серый человек» отличается от прежнего «красного человека» не большей гуманностью, а отсутствием какой-либо идеи. Он защищает привычное болото и ненавидит всякого, кто своим существованием напоминает ему о возможности другой жизни.
В этой серости нет убеждений, но есть раздражение. Нет достоинства, но есть гордость принадлежностью к большому и сильному государству. Нет представления о будущем, но есть желание запрещать, сажать, бомбить и уничтожать.
«Серый человек» не всегда способен объяснить, ради чего всё это должно происходить. Ему достаточно того, что кому-то другому станет хуже. Чужая боль подтверждает для него силу государства, а вместе с ней и его собственную принадлежность к этой силе.
Возможно, именно поэтому «серый человек» опаснее прежнего «красного человека». «Красный человек» хотя бы верил в утопию. «Серый человек» не верит уже ни во что, кроме права силы.
Я много лет пытался понять этот феномен. Спорил, объяснял, приводил документы и рассказывал о людях, которых знал лично. О бывших 58-х зэках, раскулаченных, лишенцах и спецпереселенцах. О тех, кого выгружали с барж и бросали на Енисее и Ангаре. О староверах, которых топили в баржах на реках Сым и Кас.
Я пропустил эту живую историю через ум и сердце, но Homo Sovieticus не хочет её слышать, потому что она разрушает его внутреннее равновесие. Ему нужен не свидетель, а удобный миф. История конкретного человека требует сострадания и нравственного выбора, а миф позволяет сохранить привычную картину мира.
Поэтому любое свидетельство он либо отрицает, либо объявляет исключением, либо превращает в обезличенную статистику. Живой человек мешает ему оправдывать систему. Абстрактные потери не мешают.
Именно поэтому я всё меньше верю в возможность диалога с Homo Sovieticus.
Диалог возможен только там, где существует хотя бы минимальная общая нравственная основа, где убийство признаётся убийством, чужая боль считается реальной, а государственная форма и правильные слова не превращают палача в героя.
Если такой основы нет, разговор перестаёт быть спором о взглядах. Он превращается в попытку доказать человеку, что другой человек тоже имеет право на жизнь, достоинство и память.
Уехав, я потерял во много раз в качестве жизни. Потерял привычные связи, пространство, возможности и многое из того, что создавал годами. Мне пришлось начинать заново в стране, где многое было чужим.
Однако я оказался вне территории «серого человека». Я больше не вижу его вокруг ежедневно, не слышу его непрерывного гула и не обязан делать вид, будто между нами существует обычное разногласие по политическим вопросам.
Это не обычное разногласие. Речь идёт о том, является ли отдельная человеческая жизнь ценностью или расходным материалом государства.
Поэтому я больше не хочу видеть эту серую массу, слышать её и вести с ней диалог. Я хочу исключить её из своего круга общения, из своей жизни и, насколько это возможно, из своей памяти. Не потому, что мне удалось победить её или окончательно понять, а потому, что любое исследование имеет предел, после которого исследователь начинает разрушаться вместе с исследуемым материалом.
Homo Sovieticus жив. Он пережил государство, которое его создало, разоблачение его преступлений, открытие границ и свободный доступ к книгам, документам и свидетельствам. Он приспособился, сменил окраску и научился пользоваться благами мира, который ненавидит.
«Красный человек» стал «серым человеком», но внутри него сохранилась прежняя готовность оправдывать любое зло, если оно совершается от имени силы.
И самое страшное состоит, возможно, не в том, что Homo Sovieticus не знает правды. Он однажды её узнал и сознательно выбрал ложь.

4 августа 2026