Солнце на босых ступнях. Гл. 10. Гаргульи ханского

 

Смотреть на чужой праздник лучше с люстры. Если, конечно, тебе всё равно, что эта люстра висит над головами тех, кто собирается тебя турнуть.

* * *

Осенью, когда жара наконец отступала от раскалённого камня, ведомственный сад пустел, уступая место осенним свадьбам, которые играли под открытым небом. Наш тихий двор мгновенно превращался в жужжащий улей.

Свадебная процессия врывалась в наш двор рёвом моторов, визгом клаксонов и бешеным ритмом нагары и зурны, возвещая всех не столько о своём приближении, сколько о важном событии в жизни двоих.

По обычаю, лицо невесты закрывали красным келагаем — она выходила из машины как таинственная драгоценность под конвоем родных. Считалось, что пока невеста в пути между двумя домами, она уязвима, и покрывало оберегало её от злых духов и всего дурного.

Пока невесту вели от машины к дому, вокруг танцевали. Это не просто веселье — танец сопровождал переход невесты из одного рода в другой. Всё это подчёркивало ритуальный момент: девушка покидает отчий дом. Монетами осыпали невесту со всех сторон — их бросали все гости без разбора. Но купюры были нам недоступны: их ещё в воздухе перехватывали ловкие молодые парни-родственники и тут же рассовывали по карманам. Нам перепадало другое. Мы не стояли в стороне — мы были коршуны.

* * *
               
Как только гости пускались в пляс, мы тут как тут — летели прямо под ноги. Музыка гремела, накрывая всё вокруг волной. А мы ползали, собирали медяки, и никто из танцоров не наступал: все ловко, не глядя, обходили нас в водовороте танца.

Едва тяжёлые ворота закрывались за последним гостем, мы, как саранча, мчались к забору или к крыше беседки. Здесь, на открытом пространстве двора, нас могли увидеть родители или соседи — и тогда налёт сорвался бы в зародыше. Едва пальцы касались каменного забора, страх отступал. С внутренней стороны сада прямо к забору прижимались гранатовые деревья. Их узловатые стволы и жёсткие листья давали густую тень.

* * *

Мы ползли гуськом, словно сороконожка, царапая локти о колючие ветки и избегая высохших сучков, чтобы те не хрустнули. Со стороны свадьбы эта часть забора казалась чёрной стеной. Прожектора били сверху вниз, освещая столы и лица людей, но свет исчезал в густой листве гранатового дерева. Силуэты тел терялись среди тёмных пятен коры и скрюченных веток. Сама архитектура играла нам на руку: беседка стояла вплотную к забору, а её шиферная крыша пологим скатом уходила в сторону нашего двора.

Лежать на крыше, то ещё удобство скажу я вам. Его волнистая поверхность впивалась в кожу. И чтобы хоть чуть-чуть смягчить эту неприятность, мы старались класть поверх него рубахи или из дома притаскивали кофты. Всё это ерунда, по сравнению с тем, что происходило внизу. Терпимо. Страх высоты нам был неведом: мы выросли на этих крышах.

* * *

Наверху нас набилось столько, что она казалась таинственным шевелящимся существом. Чтобы уместиться, приходилось складывать руки по швам, вжиматься друг в друга: любое неловкое движение отзывалось болью в чужих пальцах. Я вжалась щекой в тугую волну шифера. Чьё-то острое колено упиралось мне под ребро. Мы — единый организм. Случись Витьке на дальнем краю пошевелиться — по всей цепи пробегала волна, а он тут же получал болезненный тычок под рёбра.

Мы застыли в ожидании, обратившись в слух. Секунды тянулись, в горле пересохло. Свет падал отвесно, выхватывая из мрака только верхушки гранатовых деревьев — заметить нас можно было, лишь если специально искать.

* * *

И вот наконец! Всхлипнула и застонала зурна, а следом, нервно отбивая ритм, вклинилась нагара: её удары становились всё торопливее, почти танцевальными. Внезапно из угла, где сидели музыканты, вышел главный заводила — повязал на шею платок и, смешно перебирая пальцами, двинулся в центр. — Яллы баши! — объявил он зычным голосом и тут же, не давая никому опомниться, взмахнул платком, будто щёлкнул невидимым кнутом.

В одно мгновение ожила и крыша: кто-то тихо втянул воздух, будто хотел что-то сказать, но передумал на полуслове. А внизу уже пробуждался круг. Сначала робко, пробуя землю на прочность, двинулись первые ряды: шаг, ещё шаг. Сцепленные мизинцами пальцы чуть дрогнули — и круг пошёл. И тут волна пошла дальше, и вот уже весь хоровод покатился, точно длинная живая змея — весёлая, упрямая, с характером.

* * *

Нагара, почувствовавшая себя главной, застучала зычно, будто говорила: «А ну, не отставать!» Зурна, которая ещё недавно будто жаловалась на судьбу, вдруг распрямилась и запела звонко, с какой-то озорной хрипотцой — словно подначивала: «Ну-ка, давай ещё веселее!», вплетая в этот ритм свою пронзительную, чуть насмешливую мелодию.

Велиханка всё-таки не удержался — тихонько повторил движения ведущего, едва-едва поводя плечом. Но замер, когда под коленом заскрипел шифер. Он округлил глаза, будто превратился в изваяние, и только шёпотом, сам себе, выдохнул: «Сакит…» Рядом Халидка шептала, не сводя глаз с центра круга: «Гляди, гляди, как он платком машет... Надо запомнить!» А Низамка не успевал раздавать подзатыльники и шикать на нас: «Тише! Не шевелитесь! Заметят — и свадьбы нам не видать. Сгонят». И всё же любопытство брало верх. Мы снова вытягивали шеи, ловя каждое движение, каждый взмах, каждый удар нагары — как будто учили наизусть самый важный урок в жизни.

* * *

Особенно завораживало то, как ритм будто сам собой подхватывал людей: вот кто-то в кругу чуть запнулся, но нагара тут же дала такой чёткий, звонкий удар, что ноги сами собой попадали в такт.

Музыка внезапно смолкла. В воздухе повисла напряжённая, почти угрожающая тишина. Онемело всё — даже цикады. Я потянулась почесать нос — рука Низама перехватила мою руку на лету, его тёплые, неожиданно мягкие руки грубо запечатали мне рот, перекрыв дыхание. От его пальцев пахло саккызом и пылью. Это было страшнее любого окрика. Я скосила глаза вниз. Под нами, на освещённой поляне, гости всё ещё стояли вполоборота, занятые своими разговорами, не подозревая, что на крыше замерли хищники.

* * *

Неожиданно откуда-то сбоку, продираясь сквозь звуки зурны и нагары, послышалось судорожное всхлипывание. Мы все как один повернули головы — и тут же увидели: уткнувшись в шифер, спрятав лицо в ладони, подскуливала Эльмирка. — Ты чего тут сырость разводишь? — буркнул Толян. — Почему, почему мамы нет? Где она? — всхлипывая, прошептала Эльмирка. Она так мечтала, что скажет всем: «Это моя мама играет». А мамы не было. И в этом — сегодня была её трагедия. Она лишена возможности не похвастать перед своими, а быть гордой за неё. Маму, которая играет на гармони и все её слушают.

И мы как-то вдруг притихли… Слёзы. Они не всегда раздражают. Но долго молчать ни у кого не хватало терпения. Один, второй — и все загалдели, перебивая друг друга. Вдруг затрещал шифер. Толян дёрнулся, пытаясь отползти, и край его майки зацепился о невесть откуда взявшийся гвоздь или расколотую шиферину. Ткань лопнула. — Ух ты! Попадёт от мамки, — сочувственно выдохнул Витька.

* * *

И этот треск словно разворошил осиное гнездо. Порванная майка оказалась сущей ерундой по сравнению с тем, что произошло в следующее мгновение: со стороны Низама послышалось шуршание чего-то сползающего, и через минуту мы услышали звонкий «чпок» о землю. Странный звук, лёгкий удар о землю — и все, позабыв об осторожности, начали наперебой гадать, что это могло быть. Мы с Халидкой решили, что это была змея. В ответ пацаны обозвали нас дурами и начали выдвигать свои версии. Я почувствовала, как пальцы Халидки впились мне в запястье. Рядом с моим ухом оглушительно хрустнула сухая ветка граната под чьим-то локтем. Этот звук был похож на выстрел. Мы перестали дышать. Даже там, под нами, замолчали все. Наступила такая абсолютная, звенящая тишина, что стало слышно, как бьётся жилка на моём собственном виске. И тогда из фиолетовой темноты двора раздался окрик: — Халида! — Вай, мама, джан! — испуганно пискнула Халидка. — Сакит, — просипел Низамка, и Халидка получила свой второй подзатыльник. «Агзыны багла», — чуть ли не по слогам прошипел он, прижимая голову сестры к шиферу.

* * *

Гости, ослеплённые светом прожекторов, действительно не могли нас видеть. Но их лучи, отсвечивая от деревьев и камня, падали на нас сзади, превращая в чёткие тёмные силуэты для тех, кто стоял во дворе. Там, внизу, стояла грозная тётя Сара, широко расставив ноги, подбоченившись, с перекинутым через плечо полотенцем; её густые чёрные брови, сросшиеся на переносице, угрожающе подёргивались. Над её головой, чётко подсвеченные отблесками прожекторов, чернели распластанные фигурки детей — как гаргульи ханского двора.

* * *

Никакой красоты полёта не было. Низам поскользнулся на собственном животе и покатился кубарем, сбивая по пути меня и Халидку. Мы рухнули вниз одним мешком картошки. И тут же следом по всему скату крыши, словно просыпавшийся горох, зашелестела наша шатия-братия.

А Велиханка, не рассчитав траекторию, приземлился прямо на нашу кучу-малу, тут же совершил немыслимый кульбит и вылетел на пыльную землю, неудачно приземлившись на пятую точку. — Зараза… — просипел Велиханка. Его голова сама собой мотнулась из стороны в сторону, перед глазами поплыли цветные круги. Он тяжело выдохнул, упираясь руками в пыль позади себя, чтобы не завалиться на бок. Но сидеть просто так было невыносимо.

Велиханка медленно, с каким-то ритуальным достоинством, провёл ладонью по макушке. Пальцы пробежались по упругой щетине чёрных волос. Ёжик — на месте. Порядок… Он гордо выпрямил спину — насколько позволяла пульсирующая боль — и задрал подбородок. Остальные кечали лежали, вжавшись в пыль, не смея шелохнуться. Только он один сейчас был не частью этой кучи, а отдельным человеком — тем, кто даже в этой пыли отстоял своё право быть не таким, как все. Велиханка оставался Велиханкой.

* * *

Сидя в пыли под нависающей тенью Сары, он обвёл взглядом кучу-малу и перевёл взгляд на маму Низама. Стоял монолит. Сара хала.

Она не казалась высокой, но в гневе заполняла собой всё пространство. Каждый её шаг глухо отдавался в пыли. Сросшиеся на переносице брови сошлись в сплошную черту. Толян попытался отползти — ему хватило одного движения её ноги: тяжёлая чёрная галоша намертво пригвоздила штанину к земле. Ткань жалобно затрещала.

— Хулиган! Бандит! — голос гудел, как пароходный гудок: низкий, тяжёлый, без крика.

Тётя Сара шагнула в тень — и лицо погрузилось в темноту, стало безликим, чужим. Наклонилась низко-низко, чуть ли не соприкасаясь с нами своим носом. Она втянула воздух — и будто щёлкнул выключатель: она прошипела.

— Я сейчас папа-мама скажу, уши вам нарвут!

Её фигура накрыла нас глухим куполом. Мы вжимались в пыль, не смея шелохнуться. Это был не просто конец света. Это была вселенская несправедливость — пыльная, обидная и совершенно неотвратимая.

* * *

Ягода тает во рту. Сок течет по локтям. Багровый, вязкий. До подмышек. Настоящая кровь.

* * *

Продолжение следует. Глава 11. Кровь хартута и шайтанская беготня.

                http://proza.ru/2026/08/07/564