Черномырдин

Осенью 1992 г. нам пришлось вернуться из Средней Азии в Сибирь — на Байкал. Развал Союза согнал со своих мест миллионы семей, но в Киргизии мы даже близко не перенесли то, что перенесли беженцы из Таджикистана, Узбекистана, Казахстана… Мы бежали в основном из-за развала Тянь-Шанской физико-географической станции, на которой работали, да из-за детей, для которых в Средней Азии не видели будущего.

Жилья на Байкале у нас не было, но зимовать мы договорились в пос. Мурино на летней даче одной хозяйки из Ангарска. Детей устроили в школу-интернат железнодорожников в городе Слюдянке. Другого выхода не было. Успокаивало то, что слюдянская школа № 1 считалась лучшей в Иркутской обл. Наших мальчишек туда вначале даже брать не хотели, но они уже в первой четверти наверстали то, что упустили в деревенской школе в Киргизии. Каждую пятницу вечером мы приходили на перрон встречать электричку из Слюдянки и были рады хотя бы два дня в неделю провести вместе с детьми.

Зима 1992/93 выдалась на редкость снежной и холодной. Всю зиму мы отчаянно мёрзли в летнем доме, несмотря на печку. Работая за письменным столом, я сидел в валенках. Со всех щелей в полу сильно сквозило. Морозы особенно усилились в январе, когда встал Байкал и лёд перекрыл тепло, накопившееся в озере за лето…  На улице я не раз видел мощного чёрного кота, одиноко бродившего по сугробам. Как он выживал в такую холодрынь? — уму непостижимо. Когда был лишний кусочек — я его подкармливал. Кот поддерживал порядок на своём и нашем участке. Его иерархию соблюдали даже собаки, предпочитавшие обходить наш двор.

В один из самых холодных дней спирт в термометре сдвинулся к -40. Утром, когда я пришёл в сарай за углем, с угольной кучи спустился на деревянную перегородку тот самый чёрный кот. Морда его была вся в инее, уши и хвост подморожены, подморожены, наверное, и лапы… Он не издал ни звука, но беда его красноречиво читалась на морде...

Когда я взял на руки покрытый изморозью комок шерсти и мышц, мне показалось, что разорвать меня он может в любую минуту… Его когти то сжимались на моей куртке, то разжимались, словно раздумывая: доверять ли себя людям?.. Я смотрел на кота с искренним уважением и опаской, понимая, что любое моё неверное движение может быть истолковано как попытка захватить его в плен. Чего-чего, а независимости у кота было больше, чем любви к жизни. Его просьба о помощи вовсе не смахивала на капитуляцию, а чёрный флаг шкуры даже под изморозью не походил на белый...

- Пошли, Черномырдин, никто тебя не обидит…

Кличка родилась сама собой и говорила исключительно об уважении к коту, а не об оскорблении премьера… Что было удивительно для меня — почему кот выбрал именно наш дом, когда вокруг были  дома гораздо теплее и гораздо сытнее?

В доме Черномырдин сразу устроился у печки — со стороны топки, а чуть позже осмотрел весь дом и опустошил свою чашку. На улицу он выходил через дырку в погребе, и тем же путём возвращался. Вообще мне казалось, что его интересовали только две вещи — печка и чашка. Голос он не подавал и брать его на руки я больше не осмеливался. Даже погладить кота по голове выглядело проблематично. При прикосновении моих пальцев когти его тут же высовывались наружу, хотя лапы оставались на месте. Черномырдин едва сдерживал себя, чтобы не нарушить негласное перемирие. Ни на какого домашнего кота он не походил даже теоретически...

В марте солнышко разогнало морозы и Черномырдин из дома исчез. Изредка я видел его чёрный силуэт среди белых сугробов, да находил у дверного порога принесённых мышей. Однажды вместо мышей на крыльце оказалась крыса. Молчаливый тёзка словно оживил знаменитую на весь мир фразу премьера: "Хотел как лучше, а получилось как всегда..."

Фото для заставки найдено в интернете.