Курская заря. Ч4. Г18. Дуга упирается в землю

            КУРСКАЯ ЗАРЯ. повесть
            Часть 4. Квадрат 43.
            Глава 18. Дуга упирается в землю.

            Предыдущая глава:   http://proza.ru/2024/12/11/294   

            …Он хотел доложиться, как положено по уставу, но «Хозяин» не стал дожидаться доклада, резко из-под бровей посмотрел снизу-вверх, словно между ними не было двух метров, направив в грудь начальника разведки мундштук раскуренной трубки, замерев на секунду, перед предстоящей фразой, вкрадчиво, медленно, акцентируя чуть ли не каждое слово:
            - Что… нового… выи можете сказать мнее по поводу нашего, – брови вверх, глубокий вздох, - …наступлеиния? – последнее слово сказано плавно и негромко, глаза в глаза Горского, чуть дрогнули, сощурились, словно прибавив… злобы.
            Горский смотрел в затуманенные, от бессонницы, тяжёлые, но острые и холодные зрачки Иосифа Виссарионовича… молчал… знал - главнокомандующий не любит малодушия, отводить взгляд нельзя. Выдержать взгляд верховного всегда очень трудно. Но и подтвердить начало наступления, сказать: «Да», - на вопрос поставленный, именно таким образом… ответить не мог. Сталин не любил долгую пауза на свой вопрос. Глаза «Хозяина» сощурились сильнее, медленно стал поворачиваться к Жукову, по-прежнему ожидая ответа от своего начальника внешней разведки.
            - Я остаюсь на той же позиции, товарищ Сталин. – Опаздывая за движением головы «Хозяина».
            Трубка, с еле уловимым дымом, словно главный персонаж в кабинете, уже уплывала в сторону Георгия Константиновича.
            Главнокомандующий Горского услышал, но уже напряжённо смотрел в глаза маршалу, молча слегка качнув голову набок:
            - А тыи… Георгий Константинович… на какой позиции? – Вкрадчиво, по-прежнему, с прищуром левого глаза.
            Из усов Сталина поднимался дым.
            Маршал ответил чётко, не сомневаясь, не теряя секунд:
            - На той же, товарищ Сталин. – Жёстко, словно обрезая каждую новую фразу. - Считаю, что немцы должны атаковать первыми! Должны увязнуть в нашей обороне. Считаю, что сейчас наша главная задача - укрепляться и укрепляться. Главный приоритет на текущий период: фронтовая разведка и строительство оборонительных сооружений по всему Курскому выступу Центрального и Воронежского фронтов! И в глубину включая Степной фронт, насколько это возможно строить и строить укрепления. – Летучая пауза, в жестком взгляде «Хозяина». - Особенно укрепляя северный и южный углы фасов выступа, в районах от Верховья до Самодуровки, в глубину до Понырей… и от Харькова до Бутово, в глубину до Прохоровки. Считаю, что именно там будут главные, самые мощные, удары противника с перспективой отсечения всей нашей курской группировки.
            Замолчал. Молчание тяжёлое.
            Сталин медленно повернулся к длинному столу совещаний, положив на язык мундштук своей старой трубки, пустив из-под усов большой клуб дыма. Смотрел на карту. Но про карту не думал, он её и так знал наизусть. Ему не нравилось, что уходят прекрасные летние… пусть еще майские, но такие погожие, дни. При этом, ни на миг не уходила из памяти Харьковская катастрофа прошлого года, которую так же обсуждали именно в эти дни, в этом же кабинете, с теми же лицами… Жуков и Горский говорили: «Нельзя наступать…», - Буденный и Хрущёв: «…Нельзя терять время!». Терять время не стали… Через пять дней наступления – окружение, разгром… с последующим прорывом фашистов к Ростову на Дону, затем к Сталинграду, и вот год спустя… целый кровавый год спустя!.. Красная армия опять на этих же рубежах: Харьков… Курск, Орёл!
            Все уже долго смотрели на задумавшегося верховного, а тот стоял возле карты, пуская из трубки уже третью мутную затяжку. Нарушать его задумчивость не хотелось. Но:
            - У нас что, сил мало для наступления? У нас же полуторакратное превосходство и в танках, и в живой силе… - Хрущёв стоял почти напротив Сталина, через стол, в окне, над его головой, одна из башен Кремля. «Как корона…», - усы Сталина дернулись в улыбке… - Коба, на Курском выступе сейчас собраны наши лучшие войс…
            Главнокомандующий сурово смотря на Никиту Сергеевича, еле заметная улыбка, быстро превращалась в каменную напряжённость:
            - …В прошлом мае… - оборвав речь Хрущёва, - под Харьковом, у нас тоже стояли лучшие, с таким большим трудом, за зиму, собранные и обученные войска… - Замолчал.
            Никита Сергеевич не стал договаривать оборванную фразу. Глаза опустил на стол, понимая, что это верховным было сказано именно ему в уши. Слегка расслабленная фигура генерала тут же заняла строгую позицию, переступив с ноги на ногу.
            Неприятная звенящая тишина упала на стол заседаний между Сталиным и генералом Хрущёвым. Последний медленно набрал в грудь воздуха, выпрямив короткую шею, опять пересилив себя и смотря «Хозяину» в глаза.
            Тишина становилась только тяжелее.
            - Выи, товарищ Антонов, поддерживаете… - заминка, в которой скользит раздражение, - поддерживаете Жуюкова и Горского? Не так ли? – Сталин не смотрел на Алексея Иннокентьевича, продолжая сверлить взглядом Хрущёва.
            - Так точно, товарищ главнокомандующий. – Как всегда спокойно и не громко. – Мы должны ослабить атакующие ряды противника в обороне и опрокинуть его… - он не закончил… Сталин его тоже оборвал:
            - …И когда… мыи начнём атаковать!.. Ослабив… атакующие ряды противника? – В голосе Сталина были не только нотки ехидства и сарказма, но и колючие нотки злобы… нетерпения.
            Генерал-полковник Антонов не договорил, но продолжать не стал. Кабинет верховного вновь погрузился в тишину.
            «Хозяин» болезненно не хотел терять драгоценное время летней компании. Он очень желал услышать дату… именно дату начала нашего наступления. Понимая при этом, что у его первых военноначальников… этой даты нет. «Это хорошо, что не врут… плохо, что инициативу Гитлеру отдали… Но второй раз прошлогодний прорыв сильного врага допускать нельзя!..»
            Смотря, непривычно ласковым взглядом на Антонова, потом на Жукова. Затем опустив, уставшие от бессонных ночей глаза в пол, окутав очередной раз себя загадочным ароматным дымом:
            - Виы… свАободны.
            Когда он заметно нервничал и уставал его акцент усиливался. Но в сорок третьем… Иосиф Виссарионович, внимательно прислушивался к советам, своих военноначальников, которые не раз за эту, уже долгую войну, доказывали важность, и правоту своих многократно взвешенных стратегических воззрений.
            Жуков, Горский и Антонов вышли из кабинета, Хрущёв вышел последним, словно желая, но не решаясь, что-то спросить у Сталина. Иосиф Виссарионович это заметил, но тормозить и продолжать разговор не хотел, отведя от того взгляд. Хрущёв это понял.
            Медленными шагами, заполняя пространство ароматизированным дымом «Герцеговины флёр» Сталин, не спеша, подошёл к своему дубовому столу. Взгляд сразу упал на фотографии из-под Орла, на которых заснята немецкая новая техника. Он смотрел на немецких «кошек» уже второй день, вчера было чему удивляться, но и сейчас, глянув, на технику врага под Курском (на ветке от Орла до Курахово, в направлении Понырей) который раз, отчётливо вновь осознал: «Не пробить их в лоб… если только сбоку или сзади. А для этого надо у них либо во фланге, либо в тылу, оказаться… и не сгореть при… при атаке… атаке танковой.», - внутренне он отчётливо понимал, зачем Жукову была нужна… оборона. Ему надо было оказаться сбоку… сбоку и сзади этих «кошек».
            «Даа…», - покачал головой: «Что говорить… конечно они правы. Сначала надо выбить у немцев… это железо.»
            ……………………………………………………….
            
            …Головной мотоциклетный экипаж, выдвинутый в авангард колонны метров на сто по дороге, начал резко разворачиваться вокруг мотоцикла, стараясь максимально удерживать, и так невысокую скорость, следующий мотоцикл отставал метров на тридцать. От резкого виража, у головного, заднее колесо пошло на юз, выбрасывая с грунтовки много сухой пыли, словно создавая дымовую… пыльную завесу. Люлька мотоцикла сильно пошла вверх, максимально выбирая амортизаторы задней подвески, стараясь не перевернуться через заднее колесо, задирая люльку!.. Дегтярёв, установленный на самодельный станок люльки, грубо и медленно, громко топая выстрелами, прошёл по кустам левой стороны дороги, срубая ветки деревьев на уровне роста человека.
            - На пол! – Грубо крикнул Колодяжный, снимая предохранитель со своего ППС, левой рукой за шею, наклоняя обнажённую голову генерала вниз, напряжённо ища глазами врага, вокруг дороги. – На пол, товарищ генерал!
            В этот момент, метров за сорок до головного мотоцикла, падали два больших дерева с противоположных сторон рокады, полностью закрывая возможность проезда. Мотоциклисты оказались на высоте - они увидели засаду заранее, среагировали на засаду диверсантов врага, таким образом предупредив колонну об опасности и сами не были отрезаны от колонны завалом, завязывая встречный бой прямо на ходу.
            Водитель генерала: тормоз в пол, передача на нейтраль, как только машина замерла, не успев отбросить пассажиров на спины кресел… задняя, с хрустом в момент перегазовки, газ до полика, обороты приняты на четвёрку тахометра, руль до фиксатора!.. Машину бросило вправо!.. а водила уже выкручивает его на разворот.
            - Пошёл, Кирилов! – Кричал Колодяжный, открывая окно крытого виллиса, для стрельбы из автомата.
            Из леса к дороге уже бежали диверсанты, стреляя наперевес. По ним работали оба экипажа мотоциклов, с грузовика спрыгивали солдаты охраны, некоторые, правда, уже не могли помочь бою, сражённые в движении и рассредоточении.
            Но, машина генерал-майора инженерных войск Федорова Иннокентия Геннадьевича в этот момент, покидала место засады. Бой был скоротечным, засада немецких диверсантов не удалась. Зоркими оказались мотоциклисты. Опытный глаз разведчиков второго взвода, что охраняли генерала инженерных войск, на которого так упорно охотились немцы, вновь сорвана, вновь не удалось на него покушение. Это было уже второй раз на прифронтовых дорогах.

            Крытый виллис генерала с минуту мчался по прифронтовой рокаде в обратную сторону.
            - Я кажется ранен, товарищ старший лейтенант. – произнёс водитель, словно очень уставшим голосом.
            Андрей взглянул на ефрейтора:
            - Машину вести можешь?
            - Боюсь, что через пару минут не смогу.
            - Товарищ генерал, вы то как, целый?
            - Я нормально. Везите в госпиталь солдата, здесь не далеко. Видел в перелеске, когда на объект ехали?
            - Есть, товарищ генерал. – Уже обращаясь к водиле. – Давай я за руль. Тормози.
            Когда пересеклись у капота, лишь оглянувшись на неуверенно ступающего водителя - рана в спину, не навылет. Гимнастёрка бурая уже ниже ремня.
            Старлей помог солдату дойти до пассажирского места:
            - Ремень, гимнастёрку долой, - сам полез в бардачок, где лежала аптечка.
            Оторвал от бинта десять сантиметров, скрутил жгут, задрал солдату исподнее, ватой вытер кровь вокруг дырочки, по этому-же кругу спиртом не задевая ранение:
            - Чуть терпи, тремя пальцами раздвинул дырочку, вставил в неё тампон. Ефрейтор крякнул, но без ора, чего бы ему простили… Колодяжный наложил салфетку бинта, прижал ватой, начал бинтовать вокруг груди.
            Ранение было слева от позвоночника… и генералу, и старшему лейтенанту было понятно, что именно здесь должно было быть сердце!

            Через двадцать минут они подъезжали к медсанбату. Водитель был в сознании, но его сразу положили на носилки и унесли в смотровую палатку. Через несколько минут к ним подошёл врач. Кривя рот снял марлевую повязку:
            - Закурить не будет?
            Генерал открыл перед ним пачку «Казбека». Военврач медленно и глубоко затянулся:
            - Ранение очень тяжёлое. Транспортировать нельзя. Трогать тоже нельзя. Если пуля проколола артерию, то она сейчас как пробка, тронем, через секунды он умрёт.
            Какое-то время все курили молча.
            - Ну что-то же надо делать. - Произнес старлей после глубокой затяжки.
            Ещё какое-то время молчали.
            - Говорят, в Курске врач с Москвы приехал, сейчас там практикует, тонкие операции делает. – секунды молчал, напрягая брови, словно вспоминал чего-то… - Фамилия какае-то распевная… Са… Суш… Ши… Широков!.. по-моему, ну там знают. Вот его надо сюда... Солдатика вести в Курск бесполезно, растрясём по дороге, не доедет. И чем скорее, тем лучше. А всего у нас времени… - на секунду задумался, - может быть сутки, коли пробка не выскочит. Слава Богу, есть медикаменты, чтобы его поддержать. Раненых пока мало, Бог дал, Сутки, товарищ генерал. Сутки.
            Бросил окурок, уверенным шагом пошёл в палатку. Когда доктор скрылся в палатке:
            - Узнай, где ближайший телефон с которого можно позвонить в Курск, - бросил генерал, обращаясь к старшему лейтенанту…
            Колодяжный озабоченно посмотрел на часы. Но… Иннокентий Геннадьевич похоже определённо решил потратить время на спасение водителя, так уверенно сумевшего вытащить их из засады… вывести из боя.
            ……………………………………………………….

            - Вы не знаете Никитина? – встреченный не молодой солдат, рассеянно улыбнувшись, задумался, - Яков Никитин? – Торопясь уточнила девушка с нашивками младшего сержанта на погонах, но так на сержанта не похожая.
            - А в каком он взводе, дочка?
            Лида этого не знала, но ответила, что пришло в голову:
            - Сержант. – Произнесла чуть задумавшись, но уверенно, словно вспоминая заковыристое, для её девичьего языка, слово. У неё по-прежнему оставались сложности с ассоциацией званий, как и в сорок первом. – У него звание сержант.
            - Сержант Никитин… - немолодой солдат, с нашивками двух тяжёлых ранений, задумавшись, глядя в землю, - что-то не знаю такого, дочка.
            Глаза Лиды опять забегали, она хотела сообразить, кого-бы спросить ещё.
            - Ты, вот что, вон в той избе у вестового спроси, он показал на третий дом по правой стороне деревни, только внутрь не заходи, не положено, у вестового спроси.
            - Благодарствую, - благодарно качнула головой, улыбнувшись.
            Быстрым шагом, руки в странном ожидании, чуть согнуты в локтях - словно растерянно взлетая, отходят от туловища, быстро пошла к указанному дому.
            Солдат с глубокими морщинами на лице с косой улыбкой глядел ей в след…
            - Куда ж таких сопливых девчонок-то берут в солдаты, - сжал губы, качнул головой, - она ж меня с места, коли в безсознанке, не сдвинет… - глубоко вздохнул. Не мог он сообразить, что эта маленькая девочка, за два года лишений и ранений, спасла десятки соколиков, значительно больших, чем он, по комплекции.

            Лида оказалась в расположении хозяйства капитана Васильева по своим служебным обязанностям. Она уже несколько дней развозила полевые медицинские сумки мед персонала для боевых действий, и комплекты перевязочных материалов для медпунктов ротных и батальонных. В 1ю разведроту 17го гвардейского полка полагался батальонных комплект, уж почему так – разве ж важно. Схитрив она искала командира роты, для подписи документов матчасти, хотя его подпись там не требовалась, была достаточна подпись старшины.
            Она знала, что её Яшка служит в этой роте, чему была очень рада предыдущим вечером, когда происходило распределение текущего маршрута. Сейчас она подходила к штабу, боясь услышать нехорошее, но более – предвкушая встречу с другом сердечным, а в каждом встречном солдате ища знакомые лица. Знакомых не встретила, но до штаба осталась пара десятков шагов.

            - …Стой красавица. Чего надо? – Стараясь не громко, вестовой, прохаживаясь перед домом, поправил на плече автомат, останавливая повернувшую с дороги девушку, младшего сержанта. Под пилоткой непослушные короткие рыжие волосы. Большие глаза совсем девчоночьи, брови – дугой. Яркая как солнышко. Вроде даже светлей стало.
            Девчонка остановилась. Прежде чем искать командира на подпись, надо узнавать про Якова:
            - Мне бы сержанта Никитина.
            - Здесь такого нет. – Глазами на миг задумавшись.
            Она поднесла большой и указательный пальцы к подбородку, слегка растерянно сжав губы. Напряжённо вздохнула, на выдохе:
            - А Трифонов сержант… есть?
            Вестовой посмотрел на неё с некоторым удивлением, ответил приподнятым голосом и улыбаясь:
            - Такой есть.
            - Позовите его пожалуйста.
            По-прежнему улыбаясь, но теперь с большим интересом глядя на девушку:
            - Он в расположении, красавица, может скоро подъедет. А с поста я уйти не могу. – снял пилотку, пальцами как расчёской провел по коротким волосам, словно поправляя причёску. – Уехал то давно, ты вон на лавочке, у двора посиди, сейчас может пошлём кого. А то может и сам подъедет, уж с час, как умотал. Только чур… не шуметь! – заметил вкрадчиво, - командир отдыхает.
            Небольшое окошко избы щёлкнуло шпингалетом, створки подались на улицу.
            - Кто там Никитина спрашивает?
            Послышался из окна спокойный, но строгий мужской голос с недовольными нотками проснувшегося человека, дневальный вытянулся по струнке:
            - Медсестрёнка, товарищ командир, спрашивала какого-то Никитина… – после небольшой паузы, открывая и закрывая рот, - а…а, а потом Трифонова спросила. А он, с час назад, документы в штаб полка повёз. Сказал, что на склад заедет вам за новыми сапогами.
            Когда вестовой заканчивал свои объяснения, Васильев, опершись локтями о подоконник, смотрел на медсестричку. Затем погрузился в избу, прикрыл окно, через полминуты вышел на крыльцо, поправляя на гимнастёрке складки под ремень.
            - А ты кем Никитину приходишься?
            Офицер в удивлении, даже глаза сощурены. Понятно - вопрос о Никитине неожидан.
            Девушка опустила голову ниже, брови дёрнулись, было видно, что засмущалась.
            Странно, но неловкие движения симпатичной рыжей девчонки, казались капитану знакомыми. Медленно спускался по ступенькам крыльца, закуривая папиросу, пытаясь подробнее рассмотреть лицо девушки.
            - Год назад вы в Заречной стояли, он в наш медсанбат все время с ранениями приходил. – Говорила смущённо. Подняла глаза на Васильева. – И вы с ним заезжали иногда.
            Их взгляды столкнулись напрямую… Он точно где-то видел эту девчонку, и точно… Никитин здесь был не при чём. Николай видел её в каких-то других обстоятельствах и раньше августа 1942го, когда их рота стояла в Заречном под Кжатском, перед очередным наступлением: «А ведь у Яшки была там какая-то зазноба в медсанбате, потом еще раньше Никитина ранение получила, бегал парень к ней каждый день… да не по разу, Яков еще не простился с зазнобой, когда её в тыл увезли… прозевал… А как расстроился тогда!..».
            Еще пристальней рассматривая рыжую медсестрёнку, сводя и разводя брови.
            - Не узнаёте, товарищ капитан? – Вкрадчиво тихо, словно по-детски, сказали пухлые губы милой смущённой девушки. Голова знакомо набок, и такие рыжие непослушные, ну страсть знакомые, волосы.
            - Пытаюсь, но не могу вспомнить. Мы знакомы?.. или мне кажется?
            Она улыбнулась, сделав движение головой, словно откидывая в сторону роскошные локоны длинных волос:
            - В октябре сорок первого, в Калинине… Дорошиха, я в окоп прыгнула прямо к вам в руки, – взгляд из-под бровей, улыбка… - забыли наверно.
            Васильев словно замер, словно в бреду хроника поплыла в его мозгу будто вчерашним дождём…
            …Свист летящего заряда! Девчонка в форменных ботинках с калошами на тыльной кромке окопа боится прыгнуть, который раз переступает резиновой подошвой, перед краем траншеи. С открытыми настежь ресницами, разлетающимися в стороны рыжими волнистыми волосами! Он прыжком вскакивает на край мелкого окопа и толкает её вниз, сам прыгая сверху, ощущая и обнимая мягкое девичье тело на влажной земле близкого земляного дна, полностью погружаясь лицом в её жёсткие вьющиеся солнцем волосы, пахнущие не землёй… приятным ароматом духов! А в это время…  А в это время совсем близко рвёт землю снаряд, ударяя по ушам, закапывая их большими комьями на дне окопа. Всё это цветной хроникой пролетает перед его глазами со скрежетом песка на зубах… «…я в званиях не разбираюсь… я в званиях не разбираюсь!.. в званиях не разбираюсь…», - звенит в ушах… Туман волжского берега, её лицо перед глазами: «…Дай мне твой пистолет… пистолет.», «…У меня нет оружия.», «…Как ты с офицером разговариваешь?..», «Молчи дурак, я всё равно в званиях не разбираюсь… в званиях не разбираюсь…». Затем слова раненного беспалого солдата в Бежецке, в госпитале: «…Ранило её сильно… А ведь она нас с тобой от смерти неминучей спасла, тебя - так вообще с рубища выволокла, вокруг тебя, товарищ капитан, немцев… всех немцев, завалила…»
            «Как же её зовут?», - но в голову ничего не приходило, слишком много событий произошло за эти более, чем полтора года войны. но в этот момент: «Господи, Яшка то всё время по Лиде сох… конечно, именно это имя тогда, в Калинине, по окопам ходило, Лида! Лида.»
            - Лида, - сам не понял, что произнёс вслух…
            - Вспомнили?.. – удивилась, смущённая улыбка.
            - Вспомнил… фамилия еще какая-то смешная… домашняя.
            - Ну почему смешная? Лида, Курочкина я. – словно чуть картинно обидевшись.
            - Курочкина! Точно, Курочкина.
            Они улыбались друг другу, смущаясь перед всплывшими воспоминаниями. Делали какие-то движения друг другу навстречу, не решаясь переходить границ прикосновений. Проходили секунды, капитан значительно грустнел взглядом. Он понимал, что Лиде надо сказать… про Якова. При чём сказать надо всё… что он знал на этот момент… сегодня, сейчас, в десять утра 17 мая 1943 года. в том числе и то, что ещё вчера, спросонья, поведал ему Сиротин…
            …………………………………………………

            Предыдущее утро…
            …Снились немецкие танки. Вагоны… Танки… Опять вагоны. Снился утопленный немецкий танк.
            Капитана Васильева разбудил Сиротин. За окном светло, Громов и Трифонов еще сопели. Сопели в той же позе, что и в четвёртом часу, при последнем взгляде командира вокруг, перед погружением в сон… словно и не переворачивались за ночь с бока на бок. Это от усталости. От усталости пяти тяжёлых прошедших дней.
            - Восемь, командир. Я ж тебе так ничего и не рассказал вчера по возвращении. Всё не к месту было, ты занят, да занят. Слушать будешь, что в Курахово видел? – в глазах уверенного война всполох неуверенности… подозрительности, растерянности. - Писать это в отчёте не хочу. – Сказал шёпотом. А… А мне ж его всё равно писать?!.
            Васильев сел, тяжело вздохнул, стараясь выйти из глубокого сна, после долгих километров и непростого совещания у командующего, целых три часа глубокой ночью.
            - Ну давай. – Посмотрел на спящих, на часы… 8.03. – Пойдем ко двору. Пусть поспят подольше.
            Не спеша стал вставать, движениями слегка разминая затёкшее уставшее, в походе, тело. Чуть встряхнул, словно не спавшую совсем, тяжёлую голову. Всё же встав, потянулся.
            «А ведь Сиротина трудно чем ни будь удивить!?. Всегда спокойный как танк, а тут…», - глядя ему в спину. Вспоминая его вечернее неучеренное состояние, по возвращении с задания из Курахово.

            Закуривали молча, словно с наслаждением вкушая красный огонёк папиросы, после первой затяжки, горький, такой приятный, вкус дыма, слегка щурясь от косых лучей, гордо выкатившегося на небо, утреннего солнца.
            - Ну! Что ты там за тайну за пазухой носишь с самого возвращения? – Заспанным голосом бросил Васильев.
            
            - Командир… - произнес и замолчал Пётр, словно не решаясь произнести то, что хотел… должен был сказать, ещё до заката вчерашнего дня. – крутнул в неуверенности головой. - …Я в Курахово, по-моему, - опять прервался, глубоко вздохнув, - Никитина видел.
             Словно выпалил, выдохнув от облегчения… В голосе перемешиваются и сомнение, и уверенность, озабоченность.
            Николай чуть не подавился очередной затяжкой, испытав непонятный доселе спазм в горле, даже в голове отдалось болью. Посмотрел на своего снайпера, как на чудо-юдо, из детской сказки, что мать читала. Опустил глаза, выпуская ото всюду дым папиросы, сжав губы, стал слушать подробный рассказ Сиротина…
            По ходу рассказа Петра: «…На ветке разгрузки здоровые самоходки сгружали, называются…» - тормознул, собрав к переносице брови: «слово такое трудное… фер-динады. Так Макс прочитал…»
            Николай промолчал, очередной раз бросив в зубы мундштук, уже почти докуренной, папиросы.
            - Вторую нитку построили, строительство к концу, правда не запущена ещё, за глубоким кюветом вдоль колючей проволоки и смотровых вышек, траншею рыли. На вскидку, заключённых человек триста. Их там строить стали, может на обед, третий час был. А я, в это время их в бинокль рассматривал. Окуляром по ряду передвигаюсь, вдруг… рожа, обросшая щетиной, но глаза сами остановились, точнее вернулись, сразу Яшку узнал… Точно… не ошибка, командир», - притормозил, раскуривая следующую папиросу.
            «Да… ничто Якова не берёт -  ни пуля… ни штык. Выжил Яшка. Выжил, бродяга… Только что делать теперь? Как быть? Не вытащить тебя, родимый… Ни там в Гомеле вытащить было невозможно… ни сейчас, из-под Орла!..», - слушал капитан своего снайпера, остро, до печёнок, чувствую бессилье. От чего мышцы словно немели.

            - Он это был, командир. Точно он. Хоть и худющий, но такой-же здоровый. Даже улыбка в уголках губ.
            Васильев молчал, не останавливая яркого светлячка на очередном папиросном окурке.
            - …Ров они какой-то рыли, за пределами колючки, измождённые сильно, тогда не сообразил, но после отхода, когда сирены заорали, как только от ветки оторвались, на перекуре, понял… это они ров для себя рыли. Стрельбы не слышал. Раз стрельбы не слышал, значит не было расстрела. – Помолчал. – Может сегодня?.. ммхэк, - словно почти заплакал.
            Замотал головой как будто вокруг рой пчелиный.
            «Не туда ли Рябов со своим взводом собирался?», - блеснуло в затуманенной дымом Колиной голове.
            - Ну ты чего молчишь-то, командир? – громче произнёс сержант.
            Капитан был в замешательстве, не мог он говорить всего, что надо было сказать.
            - А что я тебе сказать должен, Петруха?.. – Последняя папироса уже докурена до тошноты, поновой прикуривать желания не было. Осталось только вздохнуть. – Не верить тебе не могу… - далее указательно и утверждающе, - а Яша погиб… - сказал фразу громче и громче, замедляя и утверждая последнего слова. - Да и концлагерь мы брать приступом не будем… Коли не померещилось тебе… на фронте чего только не бывает… Судьбинушке солдата… не позавидуешь!.. Судьбинушку солдата не повторишь. Главное… чтобы без вести не пропасть, не так ли товарищ сержант Сиротин!
            У Сиротина выпрямилась спина, трудно было припомнить, когда Васильев говорил с ним с подобной издёвкой. Капитан опять глубоко вздохнул, далее сурово, глядя в глаза своему, до глупости честному однополчанину и подчинённому:
            - А если вот это… это вот донесёшь по команде… - тяжёлая пауза с гримасами на лице, - что уже было не раз… Петро!.. Это же уже ни раз было… - острый взгляд с боку на своего снайпера, спасителя в бою и не только лично его - командира, но и всей операции, советчика, почти друга за два года войны…
            Тот поймал жёсткий взгляд командира, тут же отвернул глаза, словно взглядом ударился о камень, А Васильев продолжил:
            - Но там меня касалось… особисты мне демонстрировали твои… изложения. Нужды… говорить тебе не было… - Опять глубоко вздохнул. – То сейчас, из героя разведчика Якова Никитина, героически погибшего… при выполнении особо важного… сделаешь без вести пропавшего… без вести пропавшего на вражеской территории… - подчеркнуто замедлил и понизил голос, последние слова словно по слогам, - на территории врага. Мамка его без пенсии останется! – опять длинная пауза, - Так что… держи язык за зубами, товарищ сержант. Яшка предателем быть не может, даже если там ты его… увидел!.. А пленных всех немцы всё равно расстреляют, они уже их использовали, как надо. Что с ними дальше делают… ты знаешь! Сам своими глазами видел, тогда в декабре… помнишь?
            Капитан встал, сделал пару шагов к избе, оглянулся вокруг, словно что-то ища взглядом:
            - Сержант. Найди ведро воды. Давай умоемся, что ли. И не буди никого, мне всё равно ещё к командующему. Пусть спят.
            Сиротин сидел на лавочке, словно облитый колодезной водой. Исподлобья взглянул на командира:
            - Есть!..
            ………………………………………………………

            …«Как же её зовут?», - но в голову ничего не приходило, слишком много событий произошло за эти более, чем полтора года войны. но в этот момент: «Господи, Яшка то всё время по Лиде сох… конечно, именно это имя тогда, в Калинине, по окопам ходило, Лида! Во война!»
            - Лида, - сам не понял, что произнёс вслух…
            - Вспомнили?.. – удивилась.
            - Вспомнил… фамилия еще какая-то смешная…
            - Ну почему смешная? Лида, Курочкина я. – словно чуть картинно обидевшись.
            - Курочкина! Точно, Курочкина.
            Он внимательно посмотрел в смущённые Лидины глаза, так ждущие его слова... вздохнул, отведя взгляд.

            …Разговор с Сиротиным был вчера 16го мая 1943го. Сейчас они с Лидой улыбались друг другу, смущаясь перед всплывшими приятными воспоминаниями. Делали какие-то движения друг другу навстречу, не решаясь переходить границ прикосновений. Проходили секунды, капитан значительно грустнел взглядом. Он понимал, что Лиде надо сказать… про Якова. При чём сказать надо всё, в рамках возможного… что он знал на этот момент… сегодня, сейчас, в десять утра 17 мая 1943 года. В том числе и то, что ещё вчера, спросонья, поведал ему Сиротин…
            Но гвардии капитан разведроты Николай Васильевич Васильев не стал посвящать Лиду в то, что вчера узнал от Сиротина… пожалел рыдающую любящую девушку, если даже Сиротин и видел Яшку в концлагере… оттуда не возвращаются!.. Зачем давать несбыточную надежду.
            Лида никак не отреагировала, когда Николай предложил ей посидеть у него, чаю попить. Она плача пошла прочь, пошла обратно, откуда пришла… если знала в этот момент - откуда.
            Как только отошла от двора, в паре метрах от Николая резко затормозил виллис, с подножки драндулета, озираясь на плачущего младшего сержанта в юбке, соскочил Трифонов. Он конечно узнал Лидочку. Васильев подозвал его к себе:
            - Проводи, – кивнул на удаляющуюся младшего сержанта, - это Лида. Только не трогай её, я ей сейчас про Яшку рассказал… в слезах вся…
            
            А в это время бомбардировщики 1й авиационной армии резервного Степного фронта, в составе пяти эскадрилий, готовились к массированной бомбардировке заводов Змеёвки, в два захода, с корректировкой результата захода первого. Бомбардировка была намечена на 11.00, когда из сборочного цеха должны выйти, на железнодорожных платформах, собранные «ферденанды».


            ЭПИЛОГ.

            Совещание в штабе армии завершилось уже, когда солнце хотело вылезти из-зи горизонта. Парни спали в соседней избе, Сиротин на койке, Громов и Трифонов на полу. Николай старался не шуметь, поставил в угол автомат, сам улегся на деревянный пол. Тут же упал в бездонную яму сна, без всяких картин.

            Хорошим... ласковым погодой, был май 1943го года, грозы проходили быстро, освежая воздух до пьяна. Зато днём солнце, зелень и… и соловьи без умолку… без зноя, кто придумал, что они поют только ночью? Дни без надоедливых дождей. Жизнь вокруг страшной войны, застрявшей под Курском, расправляла свои божественные крылья птенцами и щенками, и стремилась в голубое прозрачное небо. Никому не хотелось думать… что смерть рядом!
            А из фашистской Европы, по всем железным дорогам, везли, и везли… и везли железную смерть… чтобы совсем скоро она начала безжалостно стрелять по всей этой нежной жизни!

            Сколько дорог уже пройдено, сколько придётся пройти… и сколько их… оборвётся под железным дождём предстоящих битв. Но распрямилась пружина Русского лука. На 700 километров отброшен ворог от разбитого в щебень Сталинграда. Повернула на запад страшная война! И хоть далека еще наша граница с рейхом фашистов, но до Берлина… на 700 километров меньше. Лишь бы не кончалась… Курская весна, не гасла в ясном небе… заря Курская! Не обрывалась песня сверчка… лязгом гусениц огромного немецкого танка.


            Продолжение:   
            Начало повести «Курская заря»:   
            Начало цикла повестей «Опаленные войной»:   

            10.12.2024
            Олег Русаков
            г. Тверь