Шоковая Терапия

Автор: Чак Паланик
Оригинальное название: Shock Induction

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Не трогай глаза и не облизывай пальцы, пока читаешь эту книгу. Чтобы не схватить острое отравление ЭРЭ, делай перерывы. Мой руки. Почаще. На протяжении всей истории. Ради своего же здоровья — мой руки тщательно, с мылом и горячей водой.

ГЛАВА 1
Хочешь управлять другими? Один из способов — вымотать мозг жертвы. Закидай её деталями, чтобы она потеряла способность сосредоточиться. Гони, пока глаза не застекленеют.

Представь человека. Не слишком молодого, чтобы каждая стрижка казалась ему началом новой жизни. Достаточно взрослого, чтобы помнить те времена, когда верхняя часть лобового стекла была синей.
Представляешь?
Каждый день — голубое небо.
Столько оптимизма.

Начнём с этого.

А теперь обними себя. Ты молодец!
***

С поправкой на переменные в доходах домохозяйств за последний задокументированный период, примерно до 2032 года, подкомитет Сената США по образованию провёл слушания с лидерами стратегического книгоиздания. Заявленная цель: выявить и устранить факторы среды, увековечивающие устойчивый разрыв в образовательных результатах — не менее двух стандартных отклонений — между гендерными и этническими группами в городских популяциях.
С учётом сырых данных, включая сопутствующие подгруппы, извлечённые из шестнадцати когорт и скорректированные на физическое и эмоциональное благополучие, социально-экономическое неравенство и реалистичные ограничения политических решений, участники озадачились вопросом: почему академические учащиеся в последнее время так демонстративно игнорируют длинную прозу.

В сухом остатке они спросили: какого хрена никто не читает «Моби Дика»?
***
Устал?
***

Другой метод гипнотического транса — фракционирование. Ты направляешь внимание испытуемого в разные стороны. Слушай звуки вокруг. Слушай. Сосредоточься на гладкой бумаге под пальцами. На шорохе, когда переворачиваешь страницу.
***

Представь девушку. Саманту Дил. Если хочешь, представь её дядю. У Саманты Дил есть дядя, отсидевший большую часть семилетнего срока. Он на учёте как сексуальный преступник. Хотя он прикован к инвалидной коляске, дядя Сэм каждую неделю отмечается у надзирателя. Всё потому, что однажды во время секса он «забыл» стоп-слово. Почти всё время бодрствования дядя Сэм бормочет себе под нос:

«Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо».

Представь мать Саманты. Однажды она жаловалась на устройство, которое суд приказал вмонтировать в её машину — алкотестер, блокирующий зажигание.

«Мне не обязательно пить, — сказала мама Сэм. — Даже если я просто съем синнабон или надышусь бензином, он всё равно может показать ложный результат».

Представь отца Саманты. Однажды он взял своё ружьё Weatherby SA-08 двадцатого калибра и пошёл в лес. Между сезоном енотов и охотой на перепелов он вышел подстрелить омелу с верхушки белого дуба. Большой тёмный шар омелы, если можешь представить, висел высоко среди ветвей, и для отца он был вопросом жизни и смерти. Точнее, вопросом месячной арендной платы. Отец Саманты вскинул ружьё, прищурился, глядя вдоль ствола на тёмный силуэт в листве. Упёрся ногой и нажал на спуск. Огромный ком омелы рухнул вниз.

Только это была не омела.

Тело упало к его ногам. Мистер Дил убил человека. Но оказалось, что он уже был мёртв — с петлёй на шее, кожа на костях тонкая, как слой краски. Самоубийца, которого отец застрелил.

Только этот мёртвый тип заговорил. Он лежал у ног отца Саманты, весь в синяках от ветвей, с петлёй на шее, верёвка была перебита пополам. И этот полумёртвый тип, утыканный дробью, с кровью, сочащейся из дырок в одежде, всё ещё бормотал…:

«Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо. Авокадо…»

Почувствуй вес книги в руках.

Это фракционирование внушением.
***
Этот случай также демонстрирует когнитивную перестройку.
Интерпретация = когнитивная перестройка.

Считай эту первую часть не пробуждением, а медленным погружением.

Прекрасно. У тебя отлично получается. Ты молодец.

Обнимаю.
***

Если ты дочитал до этого места — ты зашёл слишком далеко. Пойди помой руки.

***
Следственная комиссия Сената ткнула пальцем в игры и порнографию как главные причины функциональной неграмотности.

«Игры и кино — это всего лишь свет и звук, — заявил Сенат. — Что мы можем им противопоставить?»

Редактор из крупного издательства навис над микрофоном. «Сенатор, только за 2032 год больше тысячи двухсот человек умерли от прикосновения к долларовым купюрам, пропитанным фентанилом». Для эффекта редактор сделал паузу. «Я предлагаю вашему вниманию славное новое будущее для книг и читателей. Разрешите представить программу ЭРЭ».

С разрешения, выдержка из пособия «Обычный уход за пациентами в коме с отравлением ЭРЭ»:

При остром отравлении ЭРЭ воздержитесь от интубации трахеи. Постоянно следите за дыханием. Отмечайте, когда бронхиальное затруднение у пациента в коме требует применения методов очистки дыхательных путей. Помните о терминальных влажных хрипах, также известных как «предсмертный хрип» …

***
На том закрытом заседании подкомитета в Департаменте образования редактор наконец спросил:

— Вы понимаете, к чему всё идёт?
;
ГЛАВА 2
Одно воспоминание из детства Сэм врезалось в память с кристальной ясностью. Зимняя ночь. Ледяной шторм оставил их семью без воды — трубы в их тесной квартирке перемёрзли. Отец, мать и покалеченный дядя сидели на ледяной кухне, хлебая NyQuil прямо из горлышка. Ушли в себя, пропитанные самоненавистью.
Маленькая Саманта жалась у их ног, голодная до любви и признания, — и тут погас свет. Тьма поглотила комнату.
Отец поднял голову, мутный, ничего не соображающий, и с зелёными от сиропа губами сказал:
— Сэмми, провода, похоже, тоже того.
***
Длинная версия Сэм. Сэм Великолепная. Саманта Дил.
Главное — успеть полюбить Сэм до того, как её возненавидишь.
Визуальное внушение.
В церкви Сэм до сих пор действует правило: двери настежь не открывать. Хоть жара, хоть потоп — парадные не подпирать. И никто никогда не объясняет, почему.
Обнимашки.
Всё из-за Саманты.
Не то чтобы она держала зло на Иисуса.

Но мы ещё вернёмся к этому.

К похоронам Эсмонда Дженсена.

К тому дню, когда кто-то забил на правило.
***
В церкви, куда ходили Дилы, копили на кондиционер. И на новое окно. До того как добавить все эти свечи и ладан, над алтарём сиял витраж размером с рекламный щит. Жара стояла адская.
Стеклянный Иисус парил на сияющих облаках, окружённый розовыми пухлыми ангелами. Цвета резали глаза — ядовито-синие, ослепительно-жёлтые, как от сварочной дуги или горящей дорожной шашки. Солнечный свет превращал семейство Дилов в радиоактивных мутантов.
Высоко на хорах, под самым потолком, Сэм в хоровой рясе обливалась потом. Орган выдувал горячий воздух через свои трубы. Она шагнула вперёд, готовясь начать соло, и вдруг в голове всплыла фраза: «Эта печь из музыки…» Из «Собора Парижской Богоматери». История о глухом звонаре. У Виктора Гюго: «…колокола разбили барабанные перепонки его ушей; он оглох».
Саманта Дил ждала своего выхода, глядя на чёрные вуали и шляпы внизу. И перебирала имена колоколов, которые дал им горбун. Мари. Жаклин. Тибо. Гийом. Габриэль.
В книге звонарь собирал свои колокола, как футбольный тренер игроков:
— Давай! — орал он. — Давай, Габриэль, вываливай свой звон на всю площадь! Сегодня праздник! А ты, Тибо, не спи — чего застыл? Давай, давай, быстрее! Сделай их всех такими же глухими, как я!
Похороны Эсмонда Дженсена. Предание земле. В тот день, когда кто-то в последний раз подпёр входную дверь, сквозняк внёс что-то сверкающее, зелёное.
Крошечное существо влетело в центральный проход, привлечённое цветами на шляпках и урнами у алтаря. Урнами, доверху забитыми оранжевыми и розовыми гладиолусами.
И тут Сэм — её связки, трели, её голос, который должен был взлететь, — сбилась. Зелёная искра прожужжала сквозь дым органного гула и ладана. Высунула тонкий язычок и принялась пить гладиолусы. Изумрудная вспышка метнулась к гипсовым лилиям в руках статуи Девы Марии, заметалась между цветами и горшками с хризантемами, перекрывая отца Кэсвелла и алтарных мальчишек.
Надгробную речь никто не слушал. Все тыкали пальцами, перешёптывались, не сводя глаз с этой сияющей крошки.
Чей-то голос, тонкий и визгливый от восторга, выкрикнул:
— Колибри!
И у маленького чуда появилось имя. Птица метнулась к витражу, где римские солдаты отрезают груди святой Агаты Сицилийской, затем к другому — где святого Лаврентия жарят живьём на гигантском мангале. Взметнулась выше, ища выход сквозь стеклянные Небеса.
Хор смолк. Орган смолк. Прихожане пригибались, когда зелёный огонёк ракетой метался над их головами.
Крошечный, как брошка, он опустился на гипсовый нимб святого Патрика. Клюв приоткрыт, частое дыхание. Под скользкими зелёными перьями видно, как колотится маленькое сердце.
Саманта соскользнула с хоров в проход. На ней церковные туфельки — чёрная лаковая кожа, пряжка на подъёме, каблучок-котёнок. Такие носят девочки, которым до взрослых каблуков ещё как до луны.
Она кралась в плиссированной рясе к алтарю, где ждала птица, мимо закрытого гроба Эсмонда Дженсена.
Колибри бросился к стеклянным нарциссам в окне, у ног Христа. Голодная птица долбила клювом раскалённые жёлтые лилии, лизала острым языком пылающие красные розы. Под потолком — адское пекло, и она билась о сияющую стену, о цветы, в которых нет жизни.
Эта мельтешащая, жужжащая точка убивала себя о то, чего не могла понять. О стеклянные цветы без нектара.
Витраж вблизи — огромный пазл из тонн стекла, соединённых мягкими свинцовыми полосами. Свинец спаян в узлах, образуя чёрную сеть на всю стену. Стена высокая, тонкая, как картон, но тяжёлая, как камень.
Саманта подкралась. Колибри бился в агонии. Она сняла туфельку и со всей силы врезала каблуком по стеклянному тюльпану. Рубиновые осколки брызнули в стороны. Воздух и свет хлынули в дыру, но удар загнал птицу выше. Пришлось залезть на подоконник и долбить каблуком стеклянный настурций.
Саманта выбивала стеклянные пионы, стеклянных ягнят, куски неба — оставляя рваные дыры с цветными стеклянными зубьями по краям. Отец Кэсвелл не успел её остановить — она превратила половину витража в пустую свинцовую сетку, паутину из тонких контуров, которые раньше отделяли цветы от неба и ягнят.
Колибри в панике взлетал выше — Сэм лезла за ним. Тогда она ещё слышала крики, но продолжала лезть. Только быстрее. Пока гравитация или чьи-то руки не стащили её вниз. Она карабкалась по свинцовой паутине, по кружеву из мягкого металла. Паутина держала только её, одну старшеклассницу. Ещё один — и все стеклянные Небеса рухнули бы на головы прихожан.
Родители тянули руки вверх — поймать или стащить.
Они орали:
— Саманта! Девочка-девочка!
Люди внизу кричали, пытались вернуть её, шарахались, пригибаясь, чтобы не схватить осколком.
Сэм карабкалась по провисающей свинцовой сети, как пират по такелажу. Всё махала туфелькой, выбивая стёкла. Пугала птицу, заставляя лететь выше, к раскалённым ангелам. Пальцы изрезаны в мясо, но она лезла по облакам шедевра и лучам ненастоящего солнца и каблуком разбивала лицо ангела — лишь бы колибри выжил.
Саманта крушила парчовые одежды и расшитые драгоценностями короны. Окровавленными руками хваталась там, где на руках Христа была нарисована кровь. Окровавленными ногами упиралась туда, где на Его ногах была нарисована кровь.
Свежий воздух хлынул внутрь. Задул все свечи.
А колибри был всё выше. Слишком высоко, чтобы спасти. Слишком испуган, чтобы Сэм могла его достать.
Её ноги в кровавых разводах свисали из-под плиссированной юбки. Отец Кэсвелл поднял глаза и увидел цветочные трусики. Все шарахнулись — отвели взгляд.
Разбитые нимбы и розовые сандалии дождём сыпались вниз, и никто не заметил, как свинцовая паутина начала поддаваться. Но Сэм Великолепная замахнулась и одним ударом врезала Иисусу Христу прямо в стеклянное лицо — каблуком своих туфель.
Извините, Джордж Оруэлл.
Извините, все, кроме Бога. Ему всё равно. Картинка — это не Он.
А там, где был Иисус, открылось настоящее голубое небо. И колибри вырвался в настоящий мир, чтобы жить ещё один день.
Взлом и побег. К лучшему или к худшему.
Теперь без витражной тени и радиоактивных красок мама и папа Сэм снова стали своего цвета.
Весь церковный жар утекал через дыру в форме Бога.
Наверху остались только уцелевшие стеклянные части. Стеклянное солнце светило сквозь стеклянные облака, висело высоко и ждало, чтобы рухнуть гильотиной вниз.
Птица спаслась. А прогибающийся, провисающий, растянутый каркас Небес медленно, очень медленно, до тошноты медленно опускал Саманту Дил прямо в руки разъярённой толпы.
***
Это та часть, которую гипнотизёры называют «Втягивание».
Это было визуальное внушение.
***
Ещё один способ управлять людьми? Гипнотизёры называют это управляемой медитацией.
Ты подходишь к воротам. Металл холодит пальцы.
Толкаешь — ржавые петли визжат. Гравий хрустит под ногами, ты ступаешь на дорожку. Колибри режет воздух, жужжит, мечется зигзагами, уводит взгляд к белым розам.
Ты вдыхаешь их запах, и колибри, прыгая и пикируя, ведёт тебя к тяжёлой свисающей занавеси. Он взлетает к бельевой верёвке, провисшей под мокрыми подвенечными платьями. Их больше, чем ты видел за всю жизнь. Длинные, с тяжёлыми юбками, плиссированные, расклёшенные.
Колибри ныряет под юбки. Платья цвета слоновой кости, цвета яичной скорлупы. Но это не платья. Это цветы. Виселица из мясистых цветов, похожих на орхидеи. Верёвка оказывается кустом, усыпанным цветами.
Ты чувствуешь запах ванили. Он переходит в масло для загара, граничит с детской присыпкой и внезапно бьёт запахом свитеров из кедрового сундука, переложенных папиросной бумагой. Тот самый запах.
Колокольчики висят. Бругмансия древовидная.
***
Повторяй про себя: Кетамин. Аддералл. Риталин. Шазам. Хлорат натрия. Доксепин. Флуразепам. Алаказам. Квазепам. Квазимодо.
Слова фокусника.
И ещё — осознанные сновидения.
***
Представь дом Дилов. Представь место, где радость приходит утром, когда встаёшь и видишь унитаз, полный крови. Бумага в руке в кровавых пятнах. Смерть напоминает о себе. Никакого Рождества. Никаких пенсий и поездок в Париж. Смерть приходит в ванную. Игра окончена.
Но вдруг до тебя доходит. Ты вчера ел салат со свёклой. И кровь, стекающая по ноге, — не кровь.
;
ГЛАВА 3
После церковного цирка мистер Дил вынес вердикт: пению — конец. Дома, после похорон, он отрезал:
— В моём доме — никогда! И не надейся, что я буду выкладывать за это бабки.
Это после того, как ей зашивали руки в приёмном покое.
Саманта взорвалась:
— Но мой голос… мой единственный билет отсюда!
Отец лишь покачал головой.
— Не собираюсь я вкладываться в твои фантазии.
Дома, среди трофеев — хоровых наград и кубков за лучшее исполнение, — мать процедила:
— Тогда после колледжа. Я не собираюсь платить за то, чтобы ты просрала свою жизнь.
Саманта уставилась на неё в упор.
— Вы не имеете права просто выдернуть шнур. — Она перевела взгляд на отца. — Пап, хоть раз взгляни на меня. — И тихо, почти шёпотом: — Я жирная, понятно?
Отец и мать вздрогнули. Мать открыла рот, но так и не выдавила ни слова.
Сэм продолжила, уже спокойнее:
— Я никогда не стану красивой, как мама. — Голос сорвался на шёпот. — Но мой голос — это всё, что у меня есть.
Она сглотнула ком в горле.
— Я никогда не стану такой умной, как ты. Я жирная и страшная, но у меня есть этот дар.
И добавила то, о чём все молчат:
— Люди с дипломами юристов всё равно оказываются на мели.
Мать отхлебнула перкодан из пузырька, прихваченного из приёмного покоя, и бросила:
— Без бабок — не вариант. — Она взяла штопор, чтобы вскрыть картонную коробку с вином.
Сэм попыталась вмешаться:
— Мам, это не так делается.
Но было поздно — коробка разошлась по швам, обнажив пластиковый мешок с вином. Мешок зацепился, и из прорехи закапал «пино-блан».
Тогда Сэм подняла забинтованные руки и сказала самое страшное:
— Даже с юридическим дипломом люди кончают с собой.
Мать шагнула к ней, обняла и усмехнулась:
— Хочешь миссию в жизни? Можешь заняться дядиными подгузниками. Только не брезгуй — придётся выковыривать дерьмо пальцами.
Отец плеснул водки в пузырёк с перкоданом, дождался, пока таблетки растворятся, и выпил залпом. Стёр белую кашицу с губ.
— Если собралась выбросить жизнь на ветер, — он сделал ещё глоток, — выйди хотя бы за короля Финляндии.
Из инвалидного кресла донеслось монотонное бормотание:
— Авокадо. Авокадо. Авокадо.
Сэм нажала Ctrl+Alt+Побег.
***
В другой версии этой истории была Энн Льюис-Кеннеди. Та, что всегда делала лишний шаг. Стояла по струнке.
Детали, детали, ещё детали. Чтобы вымотать тебя.
Энн была правильной до скрежета зубовного. Вставала с петухами, зубрила таблицу Менделеева. Она наполнила ванну сухим льдом, заперлась изнутри и растянулась на пушистом коврике. Она знала: углекислый газ тяжелее воздуха. Сухой лёд — это замёрзший CO2, который при таянии выделяет газ без цвета и почти без запаха, чуть кисловатый, как газировка без сахара.
Таким газом усыпляют скот на бойнях. Свиньи и куры вдыхают его — и через двенадцать секунд просто отключаются.
Через двенадцать секунд Энн почувствовала головокружение, приступ дурацкого смеха, радужные круги перед глазами. А потом провалилась в сон. Через несколько минут она задохнулась.
***
Твои веки тяжелеют. Руки наливаются свинцом.
Представь заголовок в газете:
Старшая школа Ревера — «Школа самоубийц».
На заседании редактор поднял портфель, поставил на стол, открыл и извлёк оттуда книгу. Коричневую, квадратную. Держал её высоко над головой.
— Уважаемые сенаторы, сколько из вас читали...
Он взглянул на обложку.
— «Моби Дика»?
***
Сэм сидит на кровати, скрестив ноги, среди плюшевых зверей. Слоны, мишки — их набитые тельца. Вокруг — пузырьки с таблетками. Оранжевые таблетки. Она срывает защитные крышки, выдёргивает ватные шарики, швыряет на пол, высыпает таблетки в оранжевую горку на покрывале.
— Знаешь, что общего у гениев? — Её рот уже оранжевый. Пальцы в шрамах — отпечатки стёрты стеклом.
Она перечисляет имена: Эдисон, Бетховен, Хьюз. Жуёт таблетки, превращая их в оранжевую кашицу. Бутылка воды — горлышко в оранжевых разводах. Снова таблетки в рот. Хруст, хруст, хруст.
— Помнишь Шелли Битти? «Американские гладиаторы». Её звали Сирена.
Хруст.
Между глотками воды — Хокни, Гойя. На стене — винил, ноты, проигрыватель. И рамка под стеклом. Синий глаз — часть лица Иисуса, которую она выбила, чтобы спасти колибри.
Глаз смотрит на неё.
Аспирин за аспирином.
Шелли Битти была героиней для миллионов детей. Она покончила с собой в 2008-м.
— Но не поэтому она герой, — шепчет Сэм.
— Она была глухой.
Аспирин. Ацетаминофен. Впервые из коры белой ивы. Передозировка — салицилизм.
Её изрезанная рука снова тянется к оранжевой горке.
В три года Шелли Битти съела таблетки, приняв их за конфеты. Салицилизм перекрывает кровоток во внутреннем ухе. Улитка умирает.
— Улитка — потому что похожа на морскую раковину.
Когда прикладываешь раковину к уху, слышишь океан. Раковина внутри тебя. Но после салицилизма она умирает.
Эдисон, Хьюз, Гойя — они творили великое, потому что не слышали. Глухота дала им сосредоточенность. Сирена была героиней для глухих детей.
Сэм жуёт.
— Понимаешь, к чему я клоню?
Детский аспирин — в маленьких бутылочках. Конфетный аспирин. Защитные крышки — чтобы остановить волну глухих детей.
Если мир не слушает Сэм, она не будет слушать мир.
Она хочет тишину. Пузырь. Как Бетховен, как Хокни, как Хелен Келлер.
Горка таблеток на кровати тает. Сэм Великолепная уходит в добровольное изгнание. Как Торо, как Шоу, как Оруэлл.
Если она не может петь — уши ей не нужны.
Мир стал фальшивкой. Спектаклем. Люди — марионетками, беззвучно шевелящими губами. Их лица становились всё более глупыми и искажёнными.
Все превратились в ужасных мимов.
Обними себя. Ты отлично справляешься.
***
Однажды мать Дил стояла перед зеркалом. В одной руке — бокал с вином, на ней — нейлоновая комбинация. Она разглядывала своё тело — складки, обвислости.
— Я как дуб, — сказала она. — Можно разрубить пополам и сосчитать растяжки.
***
Гарсон Ставрос покончил с собой. Он был главой научного клуба, фанатом точных наук. Центровой в баскетбольной команде, король штрафных, первый номер драфта, полная стипендия в Тулейн.
У него было всё.
Но он подражал Энн. Вызвался на ночную смену в закусочной — мыть полы. Оставшись один, отключил баллоны с углекислым газом от линий газировки и затащил их в морозилку. Надел куртку поверх формы, открыл вентили и закрыл дверь.
Сначала — головокружение. Потом — дурацкий смех. Потом — сон.
Двенадцать секунд.
Ещё одна смерть от CO2.
Но он не был неудачником или придурком. Газета вышла с заголовком: «Самоубийства в Обществе чести».
К тому времени школьный округ уже называл это «вспышкой».