Своё слово

Он хорошо помнил тот школьный плач. Там, в гардеробе, спрятавшись ото всех. Он стоял и заливался слезами, при этом видя в окно, как равнодушный воробей ехидно улыбался, глядя на его слёзы. Плакал от мелочной обиды на кого-то и слабости духа. Тогда он ещё не знал, как называть всё это, но зато чувствовал своё положение всей кожей. Будто сам себе был и судьёй, и виноватым. Был единственным, кто знал, как горько ошибаться просто потому, что ты есть. Слёзы лились не от слабости, а от того, что мир казался слишком огромным. А он — маленьким... И одновременно «громким» в своих переживаниях.

Годы шли. Тот мальчишка вроде и не исчезал вовсе, а поселился внутри взрослого человека. Время от времени он брал верх над уже перешагнувшим сороковник мужчиной... И вот уже не школьник, а взрослый человек рыдал. И трудно было распознать искренность этих слёз. Скорее всего рыдал уже не он, а стакан водки в нём... Будто искал в этом примитивном утешении ответ на вопрос: «Что со мной не так?» Хотя сам подсыпал своей душе яд: словами, которые не стоило говорить, решениями, которые нельзя было принимать. Голос был сорван и не от крика на ветру, а от бесконечного желания быть услышанным. Даже если слушать было некому.

Призрачные дворцы, которые он когда-то строил в мечтах, таяли, так и не доведенные до конца. Те, кто называл себя творцами, расходились по пивным и забегаловкам... Унося с собой осколки великих замыслов, которые так и не стали книгами, картинами, симфониями. А он шёл дальше, забывая, что есть элементарный долг — долг отца: опоры, того, кто должен стоять твердо, пока другие учатся держать равновесие. Он уходил в иные миры — туда, где на мозги льют пиво, а дым пропитан запахом призрачной свободы. Только свобода эта была горькой, почти ядовитой: она давала ощущение полёта, но не давала земли под ногами.

И в этих мирах он видел себя без прикрас: неловким, противоречивым, разрываемым  жаждой творить и страхом. «Моральный урод» — жёсткое слово, но в нём была правда. Это не злоба, не жестокость, а неумение вовремя остановиться. И проклятое творчество не спасало, а лишь обнажало раны. Заставляла снова и снова прикасаться к больному.

Но в этом горьком взгляде на себя без оправданий вдруг рождалось что-то похожее на правду. Не ту, что пахнет дымом, а настоящую — перестать притворяться безупречным. Ведь если ты можешь честно сказать: «Я был слаб, я ошибался, я делал больно и себе, и другим». Значит, ты уже не тот мальчишка, что плакал по углам. Ты вырос настолько, чтобы видеть свои тени и не прятаться от них.

И пусть миры, куда он уходил, были полны противоречий. Пусть свобода казалась горькой, а творчество — проклятием. В этом пути было главное — он не отказался от себя. Он прошёл через боль самоосуждения и вышел к тихому пониманию: быть несовершенным — не значит быть ничтожным. Быть живым — значит ошибаться, сгорать, остывать и снова искать свет.  Если впереди ещё будут дни, когда захочется рыдать в стакане, он теперь знает: за этим всегда следует утро, когда дым рассеивается, а вместо проклятия рождается слово — тихое, настоящее, своё...

                август 26г)"