Записки покойника

Умер я, надо сказать, довольно неудачно. Впрочем, удачно умерших я при жизни не встречал, а те, кто мог бы поделиться впечатлениями, почему-то упорно молчали. Случилось это дома, вечером, после ужина, без всякой предварительной подготовки. Я собирался выйти на балкон попарить вейпом, жена из комнаты напомнила, что мне давно пора бросать эту гадость, я привычно ответил, что обязательно брошу, и действительно бросил. Причём сразу и окончательно, так что жене, если подумать, следовало бы оценить мою решительность.
Очнулся, если это можно так назвать, я почти под потолком и первым делом увидел собственные тапочки. Один оставался на ноге, второй валялся возле дивана. Сам я лежал несколько криво, лицом к шкафу, и выглядел, на мой взгляд, совершенно неприлично для покойника. Хотелось хотя бы повернуться на спину, принять более соответствующую случаю позу, но тут выяснилось, что хозяйственные отношения с собственным телом у меня закончились окончательно и без права обжалования.
Жена сначала решила, что я опять что-то уронил.
- Кеша, ты чего там?
Я хотел ответить, что как раз пытаюсь разобраться, но голос отсутствовал вместе со всеми остальными средствами воздействия на окружающий мир. Через минуту она вошла, посмотрела на меня и как-то сразу всё поняла, хотя ещё минут двадцать врачи пытались доказать обратное.
Молодой доктор работал старательно. Давил мне на грудь, что-то вводил, командовал медсестре, потом опять давил. При жизни подобное обращение я наверняка счёл бы хамством и потребовал главного врача, но в новых обстоятельствах пришлось признать, что мои возможности жаловаться несколько сузились.
Наконец доктор посмотрел на часы, выпрямился и тихо сказал:
- Всё.
Жена сидела рядом на полу и держала меня за руку.
- Что всё?
Доктор ничего не ответил, только посмотрел на неё. Она поняла, медленно поднялась, села на диван и неожиданно сказала:
- Вот ведь сволочь.
Доктор даже вздрогнул, а я нет. Я её знал. Это означало, что она плачет.
Потом началось самое удивительное. Всю жизнь мне казалось, что после смерти человека наступает какая-то особенная тишина, а оказалось, наоборот, начинается страшная суета. Нужно кому-то звонить, что-то оформлять, искать документы, договариваться с похоронным бюро, сообщать родственникам, вспоминать, кому ещё не сообщили, и всё это почему-то возле тебя, словно ты остаёшься главным участником события, хотя на самом деле уже совершенно бесполезен. За всю жизнь я впервые оказался человеком, от которого вообще ничего не требовали, но воспользоваться этим приятным обстоятельством уже не мог.
Сын приехал первым и почти сразу спросил:
- Мам, где папин паспорт?
Вот это мне понравилось. Отец лежит мёртвый, а государство уже требует паспорт. Видимо, без документа смерть считается предварительной и ещё может быть отменена при обнаружении нарушений.
Невестка приехала немного позже, обняла жену, села рядом, поплакала, потом подошла ко мне и долго смотрела.
- Кеша, ну какого чёрта?
Невестка у меня была хорошая, потому никакого «папа» изображать не стала. Кешей называла при жизни, Кешей оставила и после смерти. Я бы сам, кстати, очень хотел знать, какого именно чёрта, но следственная часть моего нового положения явно хромала.
На следующий день меня уже привели в порядок. Побрили, причёску сделали аккуратнее, чем я носил последние лет двадцать, одели в тёмный костюм и положили в гроб. Костюм жена выбрала тот самый, который я терпеть не мог и надевал раза три. Добилась всё-таки своего. Сорок лет пыталась научить мужа нормально одеваться, и вот наконец человек лежит как надо, не спорит и даже пиджак не снимает.
На прощание пришло неожиданно много народу, и я, признаться, испытал некоторое удовлетворение. Человек при жизни иногда представляет собственные похороны и тайно опасается, что придут жена, сын, невестка и случайный сосед, который просто перепутал двери. У меня оказалось прилично. Человек сорок, потом ещё подошли. Значит, не зря коптил небо. Правда, двоих я совершенно не знал и до сих пор подозреваю, что они всё-таки ошиблись покойником.
Очень скоро выяснилось, что большая часть пришедших знала какого-то другого Кешу. Один бывший сослуживец рассказывал сыну, что я был необыкновенно спокойным человеком. Другой говорил жене, что никогда не слышал от меня грубого слова. Я внимательно прислушивался и постепенно начинал подозревать, что ошибка произошла не с посетителями, а с гробом.
Особенно хорошо выступил один мой бывший коллега, с которым мы лет пять пытались друг друга выжить с работы. Он говорил обо мне долго, тепло и с таким чувством, что я почти проникся уважением к покойному.
Двоюродный брат, с которым мы последние лет десять общались исключительно посредством поздравлений с Новым годом, причём иногда одним и тем же текстом, подошёл ближе всех, посмотрел мне в лицо и сказал:
- Ну что, Кешка, теперь доволен?
Вот это был человек, который меня знал.
Он постоял ещё немного и добавил:
- А я ведь уже не сердился. Просто звонить первым не хотел.
Я тоже не хотел. Из-за чего поссорились, вспомнить уже не мог. Осталось только твёрдое убеждение, что первым должен был позвонить он. У брата, судя по всему, сохранилось точно такое же убеждение, и десять лет мы оба последовательно отстаивали свою правоту, не произнеся друг другу ни слова.
Вообще после смерти обнаружилось много смешного. Например, человек может двадцать лет помнить, что он на кого-то обижен, и совершенно забыть причину. Обиду он при этом бережёт, как семейное серебро, периодически протирает и никому не отдаёт.
Невестка привела внука. Тот долго смотрел на меня без особого страха, потом спросил:
- Мам, а дед сейчас нас слышит?
- Не знаю.
- А он где?
Невестка посмотрела куда-то вверх, видимо, автоматически определив моё новое место жительства.
Мне хотелось сказать мальчику, что сам интересуюсь этим вопросом, потому что нахожусь вроде бы здесь, но одновременно уже явно не здесь. Вообще смерть оказалась организацией довольно плохо устроенной. Никакой инструкции, никакого инструктажа, никто не встретил, не объяснил, куда идти, кому докладывать и когда наконец начнётся обещанная вечность.
Внук ещё немного посмотрел на меня и вдруг вспомнил:
- Он обещал в субботу приехать.
Тут вспомнил и я. Обещал. У него там был какой-то школьный праздник, он должен был что-то показывать, невестка несколько раз просила приехать, а я согласился и потом занялся делами, которые показались важнее. Теперь мне совершенно не удавалось вспомнить, какими именно. Видимо, очень важными, если через неделю от них не осталось даже воспоминания. Зато субботу помнил хорошо. До неё оставалось три дня.
К вечеру люди начали расходиться. Кто-то стоял в коридоре, кто-то пил воду, кто-то уже говорил о погоде, машинах и ценах. Жизнь понемногу возвращалась к своим делам, и только я пока оставался главным мероприятием дня. Я слушал разговоры и постепенно замечал довольно странную вещь: никто почти не вспоминал того, что сам я считал основными событиями своей жизни.
Никого не интересовало, сколько денег я когда-то заработал. Никто не вспомнил большую должность, которой я довольно долго гордился. Не вспоминали квартиру, машину, важные знакомства, поездки, заседания и прочую серьёзную деятельность, из-за которой я годами возвращался домой поздно и считал себя страшно занятым человеком.
Зато какой-то старик рассказал невестке, как я однажды ночью отвёз его жену в больницу. Я этого совершенно не помнил.
Другой человек вспоминал, как я помог ему найти работу после увольнения. Тоже не помнил.
Женщина лет пятидесяти сказала сыну:
- Ваш отец однажды очень меня выручил.
Чем именно, я так и не понял. Видимо, выручил походя, между двумя значительно более важными делами, которые теперь не помнил уже никто.
Получалось довольно обидно. Наиболее важные для других людей поступки я совершал случайно и сразу забывал, а то, чему сам придавал огромное значение, оказалось интересно в основном одному человеку, который теперь лежал в гробу и тоже начинал терять к этому интерес.
Наверное, это одна из главных насмешек жизни. Человек десятилетиями составляет собственную биографию, тщательно расставляет в ней победы, поражения, должности, достижения, а окружающие в это время пишут совершенно другие биографии того же человека. После смерти авторская версия просто теряет преимущество, поскольку автор больше не может возражать.
И тут сын полез в мой письменный стол.
Вот это меня встревожило куда сильнее разговоров о вечности.
- Ты чего там ищешь?
Разумеется, он не ответил.
Жена сказала из комнаты:
- Посмотри в верхнем ящике, у него там записная книжка была. Может, телефоны какие нужны.
Я занервничал уже всерьёз. Оказывается, страх после смерти остаётся, просто предметы его несколько меняются.
Записная книжка действительно была. Небольшая, чёрная, старая. Я много лет записывал туда вещи, которые не хотел держать в телефоне. Государственных тайн там не содержалось, но человек за шестьдесят лет успевает накопить достаточно информации, которую совершенно необязательно обсуждать всей семьёй возле собственного гроба.
Сын нашёл книжку и начал листать. Я находился рядом и впервые пожалел, что умер так не вовремя. Ещё сутки жизни позволили бы спокойно уничтожить половину семейного архива и умереть уже приличным человеком.
- Что это за Света?
Жена подняла голову. Вот оно. На одной странице действительно было написано: «Света. 18.30. Не забыть».
Сам я тоже не сразу вспомнил, кто такая Света. Что, согласитесь, в подобных обстоятельствах выглядит ещё подозрительнее.
- Какая Света? - спросила жена.
Сын пожал плечами.
- Не знаю.
Невестка заинтересовалась и тоже подошла.
- А интереснее становится.
Спасибо тебе, родная. Хотелось рявкнуть, что Света была стоматологом, причём лет десять назад, и запись означала время приёма. Потом вспомнил, что ниже на той же странице могло быть написано ещё что-нибудь, потому что в тот период я записывал всё подряд.
Сын продолжил:
- «Света. 18.30. Не забыть. Потом купить рыбу».
Жена вдруг засмеялась.
- Стоматолог. Он к ней три месяца собирался.
Невестка тоже засмеялась.
- А рыба?
- Рыбу, наверное, тоже три месяца.
Вот ведь женщины. Покойник лежит рядом, а они уже объединились и обсуждают недостатки его хозяйственной деятельности. Причём возразить совершенно невозможно. Очень удобная форма семейного совета.
Сын продолжил листать.
- А это что такое? «Если со мной что-нибудь случится...»
Все сразу замолчали.
Я тоже.
Эту запись я помнил. Сделал года два назад после смерти знакомого. Тогда вдруг подумалось, что человек уходит неожиданно и оставляет после себя такой бардак, что родственникам ещё месяц приходится выяснять, где у него что лежит. Решил поступить ответственно и оставить инструкции.
Сын начал читать вслух:
- «Если со мной что-нибудь случится, ключ от маленького сейфа лежит...»
Остановился.
- Где?
Невестка заглянула через плечо.
- Дальше что?
Я тоже попытался заглянуть и вдруг вспомнил. Я не дописал. В тот момент кто-то позвонил, потом, кажется, пришёл курьер, книжку я закрыл и к этой странице больше не возвращался.
Так и стояло: «ключ от маленького сейфа лежит...»
Вся семья несколько секунд смотрела на недописанную строку, словно там могло самостоятельно проявиться продолжение.
Потом жена сказала:
- Вот весь Кеша.
И засмеялась сквозь слёзы.
- Всю жизнь так. Начнёт что-нибудь и думает, что остальные сами догадаются.
Сын сказал:
- Может, в сейфе написано, где ключ?
Невестка ответила:
- Очень на него похоже.
Засмеялись все. Даже двоюродный брат из коридора заинтересовался и предложил поискать запасной ключ. Я тоже смеялся вместе с ними, потому что возразить было совершенно нечего. Кроме того, мысль о записке внутри закрытого сейфа мне действительно вполне могла когда-то прийти в голову.
Жена забрала книжку, закрыла и положила возле меня.
- Всё, хватит его записки читать. Сам не договорил, теперь поздно.
Люди постепенно ушли. Сын с невесткой увели внука, двоюродный брат ещё немного постоял возле двери, посмотрел на меня и сказал:
- Ладно, Кешка. Там увидимся, разберёмся, кто кому должен был звонить.
Вот только этого мне для вечной жизни и не хватало.
Жена осталась одна. Села рядом, долго молчала, потом взяла мою руку, которую зачем-то аккуратно положили поверх другой, и погладила.
- Ну что, Кеша, всё?
Я хотел сказать, что, видимо, всё, хотя полной уверенности у меня по-прежнему не было. При таком качестве организации загробного процесса могло оказаться, что это только приёмная.
Она посидела ещё немного.
- Я ведь тебя любила. Ты хоть знал?
Вот это был вопрос посложнее истории с сейфом.
Наверное, знал. Во всяком случае, считал, что знаю. Но только теперь, глядя на неё, мне впервые пришло в голову, что знать об этом и помнить об этом каждый день - совсем разные вещи. Первое не требует никаких усилий, второе почему-то человеку даётся значительно труднее.
Потом вокруг стало как-то тише. Не резко, а постепенно, словно кто-то очень медленно убавлял звук. Исчез шум из коридора, потом улица за окном, потом я перестал слышать холодильник, который всю жизнь гудел и который я всё собирался заменить.
Жена ещё сидела рядом.
Мне вдруг страшно захотелось оставить ей хоть какую-нибудь последнюю записку, хотя бы одно предложение, теперь уже действительно важное, но писать было нечем, да и руки мои лежали в гробу совершенно безучастно.
И тогда я наконец вспомнил, где лежит ключ от сейфа.
В кармане старой куртки на балконе.
Вот ведь зараза.
Только поздно. Всё самое важное почему-то вспоминается именно тогда, когда уже некому сказать...