Чужая боль. 10 часть. В родной деревне на Орловщин

Лето застало Галину Павловну врасплох. Все дни - работа, поездки в командировки, встречи с читателями, и вдруг - отпуск. Работая в городской газете, она просто изнуряла себя, чтобы прийти домой, принять ванну и свалиться от усталости, ни о чем не думая.

-  Галина Павловна, зайдите ко мне! - услышала журналистка голос шефа, идя по коридору к себе, и заглянула в его кабинет. - Ну, что? Завтра в отпуск? А кто будет заканчивать ваши дела?
-  Как - завтра? У меня отпуск с шестнадцатого.
-  А сегодня, дорогая, пятнадцатое, вторник. Или я что-то перепутал? - повернулся он к открытой двери приемной, где стучала по клавишам секретарша.
-  Нет, ничего вы не перепутали, Аркадий Петрович! - проверещала Ирочка своим пронзительным голосом, от которого вздрагивали все, кто находился рядом.

 "Наградил же Бог таким голосом! - сказал как-то Юрочка. - Я когда его слышу, хочется отсюда бежать без оглядки!"

-  Значит, я все-таки прав? А вы заработались, Галина Павловна, - покачал головой Мясницкий. - Так кому вы поручите  закончить этот репортапж?
-  Это же не горит, правильно? Вернусь из отпуска и сама закончу. Моя идея, мой репортаж, кому же заканчивать, как не мне? И потом: время терпит.
-  Пока терпит, да! Пока - терпит, а потом - как знать? Ну, ладно, поезжайте! Если что-то срочное, мы вас разыщем. На море, наверное?
-  На Канары, - совершенно серьезно врала женщина, глядя в бесцветные глаза шефа.
-  Небедно живут мои люди! - удивился Мясницкий.
-  А я что, ваш человек? - засмеялась Галина. - Однако!
 
Попрощавшись, Галина Павловна прошла к себе и села к телефону.

-  Лора, - говорила она через минуту подруге, - а у меня с завтрашнего дня отпуск, представляешь? А я и забыла совсем! Вот идиотка, да? Кто поверит, что я об отпуске забыла...  Кто напомнил? Ха-ха-ха, да шеф, конечно!... Нет, интересовался, где меня искать, если вдруг срочно понадоблюсь... Да, сказала: "На Канарах, где же еще? Я же всегда там отдыхаю", - говорила  в трубку, видя в зеркало, что секретарша Ирочка чуть не падает со стула, боясь пропустить хоть одно слово. - Ты сегодня приедешь к нам? Как - зачем? Отпуск мой встречать будем! ... Ну, обмывать, какая разница? Ну, все, дорогая, ждем тебя!

Положив трубку, Галина Павловна резко повернулась к открытой двери.

-  Ирочка, я говорила так громко, что мешала тебе работать? - спросила у секретарши, которая от неожиданности чуть не упала со стула. - Я понимаю, что духота стоит невозможная, что открытые двери пропускают совсем немного свежего воздуха, но едва ли тебе стало прохладнее, когда ты буквально висела на своем стуле, подслушивая мой разговор!

Поправляя поднявшуюся и без того короткую юбку, красная, как вареный рак, секретарша, застигнутая врасплох, что-то пробормотала в ответ и выбежала из кабинета. Она никак не думала, что Серебрянская видит ее из своего кабинета.

-  Дура ты! - ругала Ирочку Юля из отдела писем, когда они курили в туалете. - Так влипнуть! У нее же зеркало висит, и ты видна, как на ладони! А собственно, что тебя так интересует в Галине?
-  Все! - глубоко затянувшись, ответила подруге секретарша. - Около нее Юрка крутится, ты только подумай! Ей сто лет в обед, а на нее парни западают! А я совсем молоденькая, и - никто из редакции не видит во мне женщину! Ну, скажи, что я - страшная, толстая? Нет!  Тогда почему Юрка ей пирожные покупает, а не мне?
-  Ну, во-первых, ей не сто лет, будем справедливы, да? А потом: не станешь же ты отрицать, что она очень интересная женщина, очень стильная... А возраст?  По-моему, это чепуха! Кто на это сейчас смотрит?
-  Да иди ты! - бросив окурок в унитаз, Ирочка помчалась к кабинету Мясницкого, боясь, вдруг он вызывал ее, когда рабочее место секретарши пустовало.

-  Вот и все, братан! - смеялся Петька, складывая деньги в рюкзак. - Получили свои гроши, а теперь - в отпуск! На море! К девочкам! Ур-ра!
-  Тебе сколько лет, "Пистолет"? - засмеялся Григорий. - Ведешь себя, как дошкольник.
-  Лет немало, Гриша, но душа поет! Хочу к морю, хочу домой, в Москву! Хочу закатиться куда-нибудь и забыть и эти чертовы холода, общагу нашу..., - Петька загибал пальцы на руке, вытянутой к лицу приятеля. Потом отложил рюкзак в сторону, улегся с ногами на кровать. - Слушай, а поедем ко мне, а? Ты же ни разу в Москве не был.
-  Не был, - согласился Григорий, - да я нигде и не был, коме Харькова, Ну, и теперь Тюмени. В Харькове родился, в Харькове учился, в Харькове работал, получая гроши... Потом уехал сюда деньги зарабатывать. Три города и знаю: Харьков, Тюмень и Сочи. Все. А в Москву не выбрался ни разу... А что, пожалуй, поедем к тебе, если не стесню, конечно.
-  Какое там - стесню! У меня квартира маленькая, но своя. Никаких хоромов нету, даром, что Москва. Родители умерли, оставив комнату в коммунальной квартире, так что - поехали!
-  Знаешь, Петька, читал "Дети Арбата", представлял себе героев, события, а Москву ни разу не видел...
-  Вот и поедем! Москву я тебе покажу. И по Арбату погуляем, и по Тверской, и на Ленинские горы сходим... Эх, Гриша! Здорово-то как! А потом к себе меня повезешь, с батей своим познакомишь. Лады?
-  Лады! - хлопнул по руке друга Григорий. - Едем!

Не знал еще Петькин друг, что в Москве, на Тверской, увидит он девушку-путану, в которой узнает свою харьковскую подругу. Сгорая от стыда, потянет Григорий друга за руку подальше от известной не только в Москве улицы, где каждый вечер ночные бабочки слетаются на яркий свет фонарей ловить добычу. И подумается ему: как же прав был отец, доказывая сыну, что не он, Григорий, нужен был ей, а что-то совсем другое. Вот только - что?


Весной Аделаида решилась поехать домой, чтобы восстановить документы. Совет Татьяны Захаровны показался молодой женщине правильным. Только вот как проехать через таможни, не имея никакой официальной бумаги, удостоверяющей ее личность? И тут помогла ей сердобольная Захаровна, вернее, помог знакомый старушки, участковый милиционер. Именно он выправил Аделаиде справку о том, что документы ее были украдены на вокзале вместе со всеми вещами.

-  Ты,  девка,  в рубашке родилась - сидя за столом коммунальной квартиры Захаровны, говорил участковый. - На твое счастье,  сохранился протокол, составленный чин-чином, о том, что тебя обокрали на вокзале...
-  Ты закусывай, закусывай, Тарас Иваныч, - подкладывала в тарелку участкового квашеную капусту Захаровна. - И котлетки бери, только что с огня...
-  Да я и закусываю, спасибо, Захаровна! Больно у тебя капустка хороша! Вот сколько не солит жена, а такая у нее сроду не получается, - наливая в свой стакан чистую прозрачную жидкость, изготовленную соседкой Аделаиды, говорил милиционер. - А ты поезжай, девонька, поезжай, а приедешь с паспортом, оформим тебе прописочку, не волнуйся!
-  Спасибо, - читая справку, ответила женщина и пошла собираться. "А хорошо, что квартира дядьки Игната почти около вокзала! Раз-два, и я у кассы!" - подумала она.

Рано утром Аделаида купила билет на электричку и спокойно поехала в северном направлении. Она решила добираться "на перекладных", чтобы сэкономить деньги. "Лишь бы добраться до России, а там - я уже дома!"

Наверное, сам Господь помогал Аде в ее дороге. Ни таможня, ни проводники не придрались к ней ни разу, и она благополучно ступила на родную землю.

Войдя в здание вокзала, прошла к кассе и купила билет до Орла. "Господи, неужели я и, вправду, дома? - глядя на бегущие мимо окон деревья придорожной посадки, думала женщина, на хрупкие плечи которой выпало столько испытаний. - Выйду в Глазуновке, зачем мне в город ехать? А там пешком дойду, а, может, подвезет кто..."

В свое родное село она пришла, когда совсем стемнело. В воздухе, пропитанном запахом цветущей черемухи, слышалось дзиньканье молочных струй: это хозяйки доили пришедших с пастбища коров.

Мимо остановившейся на центральной улице женщины пронеслись мальчишки на велосипедах, дразня собак новенькими звоночками. Постояв у родного дома, наглухо заколоченного после смерти матери, Аделаида пошла к теткиной хате, которая находилась у самой дороги, что вела на старую, но действующую еще мельницу. Толкнув ногой калитку, приехавшая гостья вошла во двор и огляделась: ничего не изменилось во дворе тети Насти, словно Ада заходила сюда только вчера.

-  Ой, кто это к нам пришел? - певучим  голосом заговорила располневшая к старости хозяйка, направляясь к воротам. Остановившись у самой гостьи, она несколько секунд внимательно разглядывала ее, потом всплеснула руками. -  Господи, Адочка, так это же ты? - полувопросительно произнесла, узнавая и не узнавая племянницу в стоящей перед ней красивой молодой женщине.
-  Я, тетя, я! Неужели так сильно изменилась, что ты даже не узнала меня?
-  Ой, Адочка, так мать же твоя говорила, что померла ты, - заголосила  тетка, обнимая гостью. - Мы же тебя, милая моя, давно оплакали. Что же это Валя-то наша так рано тебя схоронила? Сама померла от тоски и горя, - продолжала причитать тетка, направляясь с приехавшей племянницей в хату. - Пошел прочь, Бимка! - махнула рукой на увязавшуюся следом собаку и затворила за собой дверь. - Ну, садись, рассказывай, а я буду ужин готовить. Глянь-ко, какая ты красивая стала, а была худющая, бледная, как смерть...

Старая тетка Аделаиды продолжала говорить, упрекая племянницу, что не показывала нос в деревню почти шесть годов, что не приехала хоронить мать, совсем ослабевшую перед смертью, что не писала ей, тетке Насте, писем...

-  С чего ты все время переговоры заказывала? Почему письма не слала, как все другие, что в городах живут? Вона, что про вашего Президента в газетах пишут! Только одни выборы закончил, уже другие собирает... У него, что, не все дома, что ли? - покрутила пальцем у виска тетя Настя. - Это ж какие деньги выборы эти ваши сожрут!

Племянница молчала, вытаскивая из сумки привезенные гостинцы, подарки и тетке Насте, и другим родственникам.

-  Ты чего молчишь, Ада? Ты не серчай, что я тебя ругаю! Вы, молодые, видно, никогда не поймете, как матерям тяжко, когда об них забывают...
-  Да я не молчу, тетя Настя,  я тебя слушаю... Перезванивалась с мамой потому, что  хотелось родной голос услышать, когда жить сил не оставалось. А письмо? Бумага она и есть бесчувственная бумага... Не зря в народе говорят, что бумага все стерпит. А не приезжала, потому что не могла...
-  Болела, что ль, сильно?
-  Умирала, особенно в последнее время.  Может, поэтому мама и похоронила меня прежде времени..., - а сама подумала: "Не знают в деревне, что в тюрьме сидела. Никому мать не сказала, стыдно было ей принять тот факт, что дочку посадили. Не поверила, значит, мне мама, думала, что вру ей... А, может, Женька чего наплел?"
-  Ну, а мужик твой где? Что же ты одна приехала?
-  Бросил меня муж, тетя! Бросил и исчез, испарился, будто и не было его никогда...
-  Вот паразит! Жена заболела, а он, гад, слинял! Недаром в народе говорят, что жена нужна мужу здоровая... Ну, и черт с ним! Не горюй! Вон, какая ты красавица, еще и лучше найдешь! Ну-ка, что ты тут привезла?

Довольно смеясь, тетка примеряла яркий сатиновый халат.

-  Завтра в нем в магазин пойду! Пускай посмотрят, какой подарок мне племянница привезла! Иди, доча, мой руки, ужинать будем! - снимая халат, говорила женщина. - А с утра сходим к Толику. Он теперь  у нас сельским работает. Женился, а как же! И детки есть. Правда, жену с дитем взял. Фельдшерица наша. Ничего, справная баба! А теперь у них своих двое. Садись, садись! На-ко рушник, вытирай руки насухо, а то, вон, мокрые еще... Я и колбаски твоей порежу. Вот хорошо, что ты помидорчиков и огурчиков привезла! Как-то похотелося, пошла к нашему фермеру (он свой магазин держит), а у него ни хрена нет, одни конфеты и вода сладкая. "Ты что, - говорит, - тетка Настя! Да помидоры еще - не укупишь! Вот через пару-тройку недель приходи!" - тарахтела, не останавливаясь, тетка Ады по матери, разливая по граненым стопкам розоватую жидкость. - Наливочки барбарисовой выпьем с тобой! То хороша у меня наливочка!

Всю ночь проговорила с теткой Аделаида, распрашивая о новостях в деревне, полуправду рассказывая о себе.

-  А приехала я, тетя Настя, потому что нет у меня документов, никаких. Удружил мне муженек, добрую сослужил службу: ни документов, ни квартиры. Все продал и укатил в неизвестность.
-  Неужто спалил паспорт? - сама подсказала тетка. - Ну, надо же, какой подлец!
-  Как думаешь, теть Насть, я смогу тут получить и свидетельство о рождении, и паспорт? Я ведь тут, в России, их получала...
-  Да неужто ж Толик не поможет? Завтра с утра и пойдем с тобой в сельсовет. Постой, Аделька, а диплом твой институтский как же? Цел?
-  Ничего нет, тетя! Словно я только что на свет родилась!
-  Вот же ж гад какой! - опять повторила тетка, вспомнив о муже племянницы. - А с дипломом как же?
-  Ну, с дипломом проще! Дубликат, думаю, получить не так сложно... Спокойной ночи!
-  Спокойной ночи! А с домом что делать будешь? - не унималась Настасья.
-  А что, есть покупатель?
-  Есть, есть! Дом твой в самом центре стоит, вот фермер все к нему приценивается... Денег у него - пруд пруди... Дешево не продавай! Магазин хочет в твоем доме открыть...
-  Как - магазин?
-  Ну, пристроит что-то, наверное, крышу на венец-другой поднимет... Ладно, утро вечера мудренее!
- Что значит - "дешево"?, тетя? Я же в этом вопросе - дуб дубом! Может, поможешь поторговаться?
-  А то как же! Деньги никогда не помешают, сроду лишними не бывают. Спи, доча, спи! Утро вечера мудренее. Спи, дочка! Господи, спасибо, что привел Адельку, вынул из царства мертвых, - забормотала она, и Ада, уже засыпая, услышала последнее слово: "Аминь".

" Это хорошо было бы, если б  дом купили, - думала между тем Аделаида. - Деньги у меня, конечно, есть, голодная не сижу... Да, цветы хорошо меня поддержали. И в институт съездить, и просто на какое-то время еще хватит. Я привыкла зря их не тратить. Но, как правильно сказала тетя Настя: "Деньги лишними не бывают".

Утром Настасья Петровна повела приехавшую племянницу в сельсовет, где работал теперь ее сын, Толик.

По дороге, ловя на себе удивленные взгляды односельчан, поняла Ада, что жители родной деревни давно считают ее покойницей.

На высоком бугре по-прежнему блестел купол небольшой, очень старой церкви, которая пережила и революцию, и Великую Отечественную, и перестройку.

-  Тетя, а что церковь? Работает или закрыта уже?
-  Как это "закрыта"?  Работает, работает. Куда ж мы без нее! И поп у нас новый, молодой. Протерей называется.
-  Протоиерей? Ничего себе! Какой чин у вашего попа1
-  Да нам-то что? Был бы поп, а чин его - на что он нам, чтоб знать его.
-  Так я тебе расскажу, какой человек к вам прислан. Протоиерей — это сан в православной церкви, который присваивается священнику белого духовенства (то есть не монашествующему) как награда за особые заслуги, длительное служение и преданность Церкви. Слово происходит от греческих «протос» («первый») и «иеревс» («священник»).
-  Ой, Аделька, запутала ты меня совсем! Для нас он поп или священник, это просто и понятно, а ты что-то про сан... Зачем мне это знать? А ты сама-то откудова это знаешь?
-  У нас на зоне..., - начала было племянница и тут же "укусила" себя за язык: чуть не проговорилась! Мать эту тайну унесла в могилу, а она едва... - Ой, тетя Настя, да читала где-то, запомнила. Не бери в голову!

-  Здравствуй, тетка Настя! Кого это ты ведешь с собой? - остановился, притормозив на велосипеде, сосед Анастасии Петровны. - Ишь, красота писаная!
-  А ты что, Юрок, не узнал свою одноклассницу? Не узнал, поди! - засмеялась в ответ женщина, щеголявшая по деревне в красивом сатиновом халате. - Чай, вместе в лес-то с уроков сбегали? Сам директор школы, Сергей Ананьевич, царство ему небесное! - перекрестилась она, - вас разыскивал! Виданое ли дело: весь класс на уроки не явился, - опять засмеялась старая соседка Юрия.

Юрок как-то неестественно дернулся, будто его ударили "под дыхало" и замер, разглядывая свою давнюю поружку, узнавая и не узнавая ее. Лет пять назад пронесся по деревне слух, что умерла дочка учительницы от минингита, и запил Юрок горькую, не зная, как дальше жить,  не видя в этой самой жизни никакого смысла. Никому и никогда не говорил юноша о своей большой любви к девочке со странным именем - Аделаида. Почти три года пьянствовал парень, забросил учебу в институте, довел до инфаркта мать, потом во всем сознался отцу, заявив, что все равно уйдет из жизни, которая потеряла для него всякий смысл.

Почти всю ночь  о чем-то говорил сыну главный бухгалтер совхоза Хахилев, доселе гордившийся своими сыновьями. Ни жене, ни старшему сыну не сказал Николай Юрьевич ни слова об этом разговоре, но с той памятной ночи Юрок взялся за ум. Он восстановился в  институте, правда, перевелся на заочное отделение; благополучно закончив учебу, работал у отца в отделе, начисто забыл о водке, стал вновь внимательным сыном, и мать опять с уверенностью  смотрела в завтрашний день. Вот только о женитьбе Юрок даже слышать не хотел, и постепенно родители оставила его в покое.

-  Что ты молчишь, Юра? - улыбалась Аделаида. - Неужели я настолько изменилась, что меня и узнать нельзя?
-  Что? - как-то потерянно переспросил парень и растерянно улыбнулся. - Кто изменился? - помолал. - Это, вправду, ты, Ада?  Ты не умерла, не умерла?
-  Вот тебе - раз! - вмешалась тетя Настя. - А тебе хотелось бы, чтоб слух этот проклятый оказался правдой? Тьфу на тебя, Юрок! Ехай, ехай своей дорогой! Пойдем, Аделька, Пойдем! Толик теперь ждет нас с тобой.

Женщины пошли дальше по узкому тротуарчику, свернув за магазином к сельсовету, а молодой человек все стоял посреди улицы и смотрел  им вслед.  Ему казалось, что он спит и видит во сне свою столько лет оплакиваемую возлюбленную, из-за которой совсем недавно едва не лишился жизни.

" Господи, отец, как же я рад, что ты не позволил мне сделать это! Ада жива, жива! Господи, благодарю тебя за столь щедрый подарок к дню моего рождения!"

Он оседлал своего двухколесного "коня" и помчался домой, совсем забыв, что отец послал его в мехцех к инженеру Медведеву.

Три дня провела Ада в родной деревне, и все три дня в каждой хате говорили и покойной Валентине Никифоровне, о причинах, побудивших ее придумать смерть собственной дочери.

Но причины эти неизвестны были не толлько  чужим людям, но и родственникам  покойной. И только сама виновница разговоров односельчан поняла мать: Валентина Никифоровна воспитывала чужих детей, учила их уму-разуму, а свою единственную дочь воспитать не сумела. Дочка стала воровкой.  И умерла мать Аделаиды с сознанием собственной вины перед односельчаными, перед обществом, перед государством, наконец!

-  Эх, мама, мамочка! Значит, ты так и не поверила ни одному моему слову, умерла, считая свою дорчь преступницей? Как же тяжело тебе было, мамочка, если ты живую дочь назвала мертвой..., - плакала  молодая женщина, стоя на коленях у могилы матери, поглаживая рукой теплый от солнца  памятник. - Я уезжаю, мама, но обещаю навещать тебя ежегодно. Мне бы только на ноги встать после зоны... Ты не знаешь, родная моя,  что такое - женская зона, не знаешь, что мне пришлось вынести, но я не сломалась, потому что была уверена, что меня ждут, любят и ждут, считают дни до моего возвращения... Как хорошо, что я узнала об обратном только тогда, когда вернулась оттуда..."

Вытирая бегущие из глаз слезы, вспоминала Ада, как бомжевала, как копалась в мусорных баках и радовалась, если замерзшие мокрые руки ее нащупывали кусок засохшего хлеба или еще какую-нибудь пищу....

" А преступление я совершила потом, мамочка, когда назвалась племянницей человека, которого даже не видела ни разу, человека, в квартире которого я теперь живу... Но если бы не эта ложь, я, возможно, была бы сейчас рядом с тобой. Но я не хочу, не хочу умирать, не хочу! У меня очень много дел на земле этой грешной. Я должна подняться, занять прежнее место в жизни и отомстить! Отомстить начальнику, по вине которого попала в тюрьму, и он чуть не отправил меня на тот свет, куда ушла заменившая меня в жилуправлении женщина; отомстить мужу, укравшему все, что связывало меня с жизнью, укравшего моего ребенка! И еще я должна отблагодарить людей, не позволивших мне уйти в мир иной, людей, проявивших ко мне чуткость, доброту и милосердие... Я обязательно расскажу и Захаровне, и соседям по коммуналке, в которой живу, всю правду о себе, но не сейчас... Прости, мама, свою несчастную дочь, в которой ты разуверилась, разуверилась зря! Прости!"

Ада встала с колен, отряхнулась и, поклонившись, пошла от могилы матери, чувствуя, что кто-то сзади смотрит ей вслед.

-  Это мама провожает меня, глядя с фотографии добрыми грустными глазами.

Может быть, женщина была права. Но не только мать смотрела на нее. Спрятавшись за сиренью, окружавшей кладбище, смотрел на удаляющуюся по-девичьи стройную  фигуру  женщины заместитель главного бухгалтера совхоза, Юра Хахилев, уверенный в том, что жизнь - самое замечательное чудо, подаренное людям Богом.

На следующий день  Ада уехала в Орел, чтобы получить дубликат утерянного диплама. Открыв письменный стол в проданном доме, она нашла бережно хранимый матерью свой студенческий билет, который, конечно же, забрала с собой. Денег у нее было достаточно: тетя Настя помогла ей выгодно продать дом фермеру.