Чужая боль. 10 часть. На малой и великой Родине...

Галина Павловна собиралась в отпуск. Отдав последние распоряжения в редакции, зашла к Юрочке и пригласила его на ужин.

-  Смотри же, я тебя жду!
-  Кто еще будет? - Юра просматривал бумаги.
-  Вся наша компания, не переживай. Из мужиков, кроме тебя, Костя и Вениамин. Хочешь, приведи Васю, я его сегодня нигде не видела.
-  Конечно, ты его не видела! Его шеф с утра заслал на вокзал: какой-то очень ценный репортаж оттуда надобно сделать. Хорошо, мы с Васей будем к восьми. Не рано?
-  В самый раз!
-  Так где в этом году твои Канары? - закрыв плотно дверь, спросил Юрочка.
-  Домой поеду, на свою малую и великую Родину! Ты не представляешь, как меня в лес тянет, на речку...
-  Ну, мать, ты даешь! А тут что, нет леса? Ну, ладно, речки нет, но есть пруд...
-  Нет, тут все - не то! Как ты не понимаешь? Дома - моя речка, мой лес! Я одна столько раз в лес ходила, ходила, как в свой сад, ничего и никого не боялась, ведь у нас в лесу спокойно, таинственно и так красиво! А тут? Да я представить не могу себя одну даже в парке: неизвестно, что среди заросшего, непроходимого кустарника может ждать!
-  Ну, пошла губерния писать! Ладно, иди уже! Еды готовь побольше, не знаю, как другие, а мы с Васей придем голодные, как волки!
-  Ой, какой же ты скучный, Юрочка! И за что я тебя люблю? Может, за то, что ты из волчьей стаи? - засмеялась журналистка.
-  За то и любишь, что я тебя с небес на землю опускаю. А то все в облаках бы парила!
-  Да ну тебя к лешему, - Галина Павловна окинула кабинет хозяйским  взглядом, ничего ли не забыла, и вышла, оставив дверь незакрытой: душно было этим летом.
-  Счастливо отдохнуть! - улыбаясь, проводила ее глазами секретарша и выпорхнула из своего кресла. Она торопилась в кабинет Серебрянской, где теперь во время отпуска последней, будет работать корректор Юрочка.

Глупенькая! Даже в отсутствие Галины Павловны ей не удастся соблазнить молодого человека: сердце уже больше года не принадлежало ему.

Широко раскинулась деревня, в которой родилась и выросла Галина Серебрянская. Дома шли в четыре порядка, последний из которых стоял на самом берегу полноводной речки, часто снившейся Галине Павловне в последние три-четыре года. Речка эта видна была издалека, синея прохладной в самое знойное лето водой, по берегам обрамленной цветущими кувшинками и лилиями. Нигде и никогда не видела такой красоты известная в Украине, куда попала по распределению закончившая русский ВУЗ, журналистка!

За рекой рассыпался высокими травами пестрый луг, среди цветов которого ныряли детские головы, слышался веселый смех, и вскоре к берегу побежали загоревшие девочки. На их головах яркими коронами красовались только что сплетенные венки.

Где-то далеко-далеко, почти у самого горизонта, паслись коровы, похожие сейчас  на маленькие, темнеющие издали точки. Совсем скоро погонят стадо пастухи к водопою, и долго будут стоять Зорьки, Буренки, Сороки и Соньки в воде, прячась от назойливых оводов, способных прокусить толстую коровью кожу и до крови измучить бедное животное.

На лугу пахло созревшей земляникой, и дети, накупавшись всласть, бежали на небольшие, едва заметные холмики, поросшие сладкой, теплой от солнца ягодой.

Речка была довольно широкой, и через нее перекинули давным-давно невысокий мостик, по которому с подойниками в руках шли сейчас женщины. Они торопились на обеденную дойку, а пока не пригнали пастухи стадо, хозяйки в ожидании своих буренок с удовольствием поплавают на отведенном для купания месте за мостиком, чтобы снять усталость, навеянную не только страшным зноем, но и обычными деревенскими делами, которых в это время года - делать - не переделать.

На правом берегу реки росли высокие серебристые тополя, посаженные выпускниками школы в том году, когда заканчивала десятилетку Галя Серебрянская. Комсорг класса, заводила, она была лидером в любом деле, и сама предложила директору совхоза, Николаю Михайловичу,  свою помощь.

-  Ребята, привезли саженцы, а рабочих рук не хватает. Давайте посадим эти деревца на берегу речки! - выпалила девушка, придя в школу, и бросила портфель на свою парту.
-  Вместо уроков? - расчесывая перед зеркальцем свои красивые, вьющиеся от природы светлые волосы, спросила подружка Галки, Света Тернова.
-  Почему - вместо уроков? - удивилась Галка. - Закончатся уроки, мы и пойдем. Да вы не переживайте: трактор проложит борозды, развезет саженцы, а мы только будем их укреплять и закапывать!
-  Вот еще! - усмехнулась Света и посмотрела на одноклассников. - Станем мы твоим глупостям потакать! Правда, мальчики?

В шумном только что классе повисло молчание. В десятом "Б" было два лидера: Светлана считалась самой красивой, и она сама была в этом убеждена, а Галя не столько красивой, сколько самой умной девочкой и, как правило, большая половина класса списывала у нее все домашние задания. Сейчас каждый решал для себя, кого поддержать.

-  Эх, вы! - обиделась Галка. - Я думала, что вы все согласитесь: ведь это так здорово, так красиво будет, когда деревья эти вырастут! Я даже слово Сомину дала, а вы, оказывается, элементарные лодыри! - и выбежала из класса.
-  Подожди, Галя! - сорвался с места Дима. - Я с тобой пойду. Если будем работать допоздна, справимся.
-  Нет, не справимся, Дим! Саженцев очень много... Надо все посадить сегодня! Иначе корни пересохнут, и деревья погибнут. Николай Михайлович сказал, что их привезли еще позавчера...
-  Димон, вы что тут шепчетесь? - вошел в коридор с улицы Витька Бирюков.
-  Ты опять проспал? - строго спросила Галка.
-  Опять, - кивнул черным чубом Витька. - По алгебре дай списать, Галь!
-  Да бери! - махнула та рукой и пошла к соседнему классу.
-  Какая муха ее укусила? - повернулся Витька к Диме. - На улице - весна, солнце жарит вовсю, а она злая, как...
-  Да не злая она, а расстроенная, - перебил одноклассника Дима. - Сомин попросил помочь деревья посадить, она пообещала, а класс ее не поддержал, - идя с Витькой, рассказывал товарищ.
-  Почему не поддержал? - удивился Бирюков, открывая дверь. - Как за деньгами на экскурсию идти к директору, так все согласны, а как помочь - нет желающих. Кто не хочет сажать деревья? - остановился он у доски. - Поднимите руки!
-  Что это ты - с корабля на бал? - кокетливо улыбнулась Света (она давно была влюблена в этого дикого черноволосого спортсмена).
-  Так, все понятно! - покачал головой Витька. - Опять на поводу у Светки пошли? Я вот никак не пойму, - повернулся он к третьей парте, за которой сидела первая красавица, - как Галка может с тобой общаться? От тебя же одни неприятности! В общем, так: мы с Димоном идем помогать Галке, а вы - как хотите!
-  Не Галке, а совхозу, - обиделась Светлана. - Галке и я бы помогла.
-  И Галке, и совхозу! - отрезал Витька Бирюков. - Потому что именно Галка со всякими вопросами идет к директору совхоза, и еще не было случая, чтоб он ей отказал. Я что-то путаю? - повернулся он к Светке. - Ты среди нас самая дремучая. Одно слово - Тернова! От слова - терн: колючий, непроходимый кустарник, - едко произнес он, на мгновение опередив первый школьный звонок.

... И вот они растут на правом берегу реки, деревья, посаженные выпускниками школы. Удалось тогда Витьке Бирюкову убедить товарищей, и после уроков всем классом ребята пошли сажать деревья.

Этот тополиный парк стал своеобразным памятником Виктору Бирюкову, отчаянному десантнику, погибшему  в Афганистане за два месяца до окончания службы...

Галина Павловна сидела под "своим" тополем, глядя на купающихся женщин, белые тела которых резко отличались от их же лиц, обожженных солнцем кистей рук и ног ниже колен. Женщины в деревне никогда не обнажают своих тел, считая это неприличным, и даже во время купания стыдливо отворачиваются друг от друга.


-  Галя, ты что там прячешься? Иди купаться! Вода теплая-претеплая! - позвала Серебрянскую Анна, соседка сестры, у которой остановилась  приехавшая из Харькова гостья. - Или воды боишься?
-  Отродясь воды не боялась, Анечка! Ты забыла, что ли, как мы под Бакеевым боком плавали? - смеялась, спускаясь к воде, Галина Павловна. - А там течение было - не в пример этому!
-  Ну, так раздевайся и давай с нами, пока коров нету!
-  Да мне раздеться -то - секунда делов! - по-деревенски проговорила городская женщина, на ходу сняла халатик и с разбегу прыгнула в воду.

Женщины смеялись, плавали на противоположный берег, брызгались чистой прохладной водой, забыв на минуту-другую  обо всем на свете.

-  Как же замечательно жить на свете, правда, девки? - повела глазами по сторонам Анна. - Смотришь вокруг, и дух захватывает!
-  Да, замечательная у нас природа, и люди славные, - выходя на берег, подхватила Галина. - Тетя Нюра, а вы почему не купаетесь? Жарко же! Вы что, купальный костюм не надели? - улыбнулась  пожилой женщине в темной одежде и таком же платке Галина Павловна.
-  Мой купальный костюм всегда на мне! - засмеялась сидевшая под тополем тетя Нюра. - А купаться не полезла потому, что меня вода, как дерьмо какое, унесет и оглянуться не успеешь!
-  Ну, что это вы так о себе? - удивилась Галина, поглядывая на одевающихся женщин.
-  К старости, Галечка, мы становимся никому не нужным, бесполезным дерьмом, которое только и можно унести куда подальше...
-  Нет, тетя Нюра, я не согласна с вами! Без старых не было бы и молодых! Я до сих пор вспоминаю и обожаю свою бабушку, которая умерла, когда мне было всего ничего! А я ее по сей день люблю и помню...
-  Тут я с тобой не поспорю, милок! Мы живы, пока о нас помнят.
-  Мы живы, потому что - живы! А ваши слова относятся, скорее, к покойникам. Это о них говорят, что они живы, пока мы о них помним.
-  Что же, Галя, не нашелся отец твоей дочки? - перевела разговор тетя Нюра.
-  Что значит "не нашелся"? Он что, пропадал разве?
-  Так в деревне говорили, что без вести он пропал, - начала было женщина, но тут же не по возрасту быстро поднялась: гнали к речке, на мелководье, деревенское стадо. - Да и мать твоя то же самое говорила.
-  Мама тоже не знала отца моей Оли, - усмехнулась Галина Павловна. - Вот и придумывала всякое...
-  А что ж замуж-то не пошла?  Неужто в большом городе не нашла никого? - не унималась тетя Нюра, глядя из-под ладони на приближающихся коров. - Как же без мужика-то ?
-  А зачем он нужен? Зарабатываю я прилично, опять же - никто не орет, не дерется, не ломает двери, как ваш дядька Иван покойный... Зачем?
-  Ну, помимо драк и скандалов было еще у меня бабье счастье. Муж побьет, муж и пожалеет, - обиделась на городскую гостью тетя Нюра. - А тебя бить некому и пожалеть, приласкать некому. Только не говори, что ты счастливее тех баб, коих мужики  по пьяни бьют, но не каждый же день, зато потом как ласкают, - как-то неуверенно, как показалось Галине, закончила она свою речь и тяжело пошла навстречу коровам, повторяя вполголоса. - Зоря, Зоря...

Давно ушли с молоком женщины, побежали домой проголодавшиеся ребятишки, остались на берегу  дети постарше, которые пасли на лугу гусей, не пуская их на ячменное поле...

Пастухи, пообедав тут же рядом с мостиком, дремали, пока коровы, зайдя в воду почти по самую голову, нежились, отдыхая от надоедливых оводов и мух.  Галина Павловна переплыла на противоположный берег, гребя одной рукой, так как в другой держала летний халат и босоножки. Под тополем лежало жаккардовое покрывало, которое она принесла, чтобы постелить на траву. Прикрыв нос кусочком лопуха, чтоб он не обгорел на солнце, она легла на спину и замерла, прислушиваясь. Слышно было, как бьется о берег вода в шуму, как обрушивается она с обрыва в яму, где когда-то стояла старая деревянная мельница, снесенная за ненадобностью, как клокочет там, подгоняемая подводным течением. Где-то рядом жужжала пчела, потрескивали в траве веселые кузнечики, а над головой лежащей женщины шелестела листва тополя, хранящего до сих пор ее тайну...

Дима не сразу признался ей в любви, а Галка, вечно занятая общественной работой, даже не подозревала о его чувствах.

После выпускного они встречали рассвет, как и все выпускники Советского Союза, ничем не отличаясь от других. Взобравшись на скамейку с ногами, читал Есенина Витька Бирюков, Аболмасов Лешка бренчал на гитаре: вон там, под каштаном, единственном старом деревом в посаженном ими парке, шептались о чем-то Коля Руднев с Люськой Горбуновой.

Галка ни с кем не уединялась, поэтому все внимание ребят было обращено на нее. Каждый юноша из класса пытался рассказать ей о своем решении поступить в то или иное учебное заведение, и только Димка все ходил кругами, стараясь отвести бывшего теперь комсорга класса в сторону и сказать, наконец, что скоро уедет в Ленинград учиться в военном училище. Сомнений в том, что не поступит, у парня не было совсем. Он закончил школу с хорошими и отличными оценками, был спортсменом хоть куда, здоровье имел отличное - чем не курсант? Но увести девушку ему не удалось, и ребята провожали ее домой все вместе.

-  Все, мальчишки, пишите! Я пока буду дома, вступительные экзамены начнутся в августе, так что на все ваши письма буду отвечать обязательно.
-  Я тебе обязательно напишу, Галя! - задержал ее руку Димка, и девушка почувствовала, как по руке ее скользнула горячая стрела. Она удивленно подняла глаза: лицо Дмитрия было совсем рядом. Оно было  бледным, почти белым, как праздничная рубашка. А может, это лунный свет делал его таким?

-  Я помню чудное мгновенье:
   Передо мной явилась ты,
   Как мимолетное виденье,
   Как гений чистой красоты...,- прочел Дима, и все вокруг засмеялись.

-  Димон, ты что на Пушкина переключился? - хлопнул по плечу друга Витька Бирюков. - Жаль, Николай Емельянович не слышит тебя! Сто процентов - пятерку с плюсом поставил бы он тебе!
-  А кто лучше Пушкина мог о любви написать?
-  Ну, Есенин, например.
-  Ребята, вы можете спорить до бесконечности, но я иду спать! Вон, уже скоро коров выгонят, а мы по домам никак не разойдемся... Все! Всем привет, я валюсь с ног, - заявила Галка. - Спокойной ночи, малыши! - она помахала рукой и скрылась за калиткой.

Первое письмо от Дмитрия девушка получила под Новый Год. Обычное, дружеское письмо, в котором юноша подробно описывал распорядок дня, шутливо жаловался, что устает, и тут же добавлял: "...сам этого хотел, даже мечтал о том, как появлюсь однажды в форме офицера, и все девчонки упадут к моим ногам. Шутка!..."

Не было в словах бывшего одноклассника Гали ничего личного, но что-то очень заветное, робкое, нежное сквозило между строк. Девушка сначала не поняла, что ее так взволновало. Она прочла письмо еще раз: ей показалось, что Дима написал где-то о любви. Но - нет. Об этом в письме не было ни слова. Коротенькое, на одну страничку, оно заканчивалось словами "Твой одноклассник Дима".

Постепенно слово "одноклассник" исчезнет, и она сперва не заметит этого, более того, даже не обратит на исчезнувшее слово ровно никакого внимания... Потом только до нее дойдет, что это и есть его первое признание в любви. И рассмеется, глядя на свое отражение в зеркале...

На каникулах после успешно сданной сессии Галина Серебрянская вместе со своей группой поедет в колхоз на прополку свеклы, познакомится с местной молодежью и станет душой новой компании.  Студентам очень нравилась летняя практика: домой они приезжали загорелыми, словно успели побывать на море. Но на "юга" в пору юности Галины ездили только очень обеспеченные люди, так  что ей эта перспектива в ближайшем будущем даже не маячила на горизонте.

А через неделю приедет в свой первый отпуск Димка. Так он называл свои первые каникулы, поэтому казался как-то даже солиднее. Как-то вечером Галка с местными подростками пошла в ночное и, оседлав стройного тонконогого жеребца, помчалась на нем к клубу. На танцплощадке было многолюдно, звучала музыка, кто-то, наверное, Мишка Луговой принес  любимую всеми пластинку. Голос Робертино Лоретти разливался по всему поселку, несколько пар танцевали, но большинство просто стояли и слушали звонкиий чистый голос певца.

-  Привет, Галь! - подошла к девушке Надька "Щука", прозванная так за тонкий любопытный нос, который она совала  всегда, куда нужно и куда не нужно. - Димку видела? Спрашивал про тебя.
-  Нет, не видела еще. Давно приехал?
-  А я почем знаю? Не один приехал, с приятелем. Высоркий такой, красивый.
-  Кто, Димка?
-  Нет, друг его. Уведу сегодня.
-  Смешная ты, Надька! И хвастунья страшная! - засмеялась Галка, поглаживая шею лошади.
-  А давай поспорим? - не сдавалась Надька. - На что? Ты же мне уже проспорила однажды, когда мы о Мишке Луговом забились, помнишь?

Галя хорошо помнила, как Надька влюбилась в деревенского красавца, сына местного врача, как ревела, жалуясь на свою горькую судьбу, а подружки громко хохотали, глядя на нее.

-  Сметесь?  - разозлилась тогда влюбленная девушка. - Ну, смейтесь, смейтесь! А я все равно буду с ним встречаться!
-  Ха-ха-ха! - заливалась Зойка Головлева. - Ха-ха-ха! Да он на тебя и смотреть не станет. Во-первых, он старше намного, во-вторых, они с моим Славкой ходят в Засемье, а в-третьих, ха-ха-ха, ты только погляди на себя! - она намотала на палец прядь Надькиных волос, которые были неопределенного цвета (людей с такими волосами называют "белобрысыми", так как и брови, и ресницы у них всегда бывают такого же цвета) и сказала уже серьезно. - Да не обижайся, Надь, но ты для него все равно, что муравей на дороге или какая другая букашка.
-  Я все равно буду с ним ходить! - запальчиво сказала Надька и пошла прочь.

Через неделю Галка с Зойкой пришли в клуб. У двери Красного уголка, где обычно до кинофильма собиралась молодежь поиграть в шашки или шахматы, почитать свежий номер газеты или посидеть над кроссвордом в журнале "Огонек", стояла, обнявшись, парочка. Вспыхнувший свет фонаря на минуту ослепил подруг, и они прошли мимо, не узнав обнимающихся молодых людей. Когда Зоя уже открыла дверь Красного уголка, за спиной раздался громкий, отрывистый хохот: так смеялась только Надька. Как по команде Галка с Зойкой повернулись. На них вызывающе смотрела "Щука". Мишка Луговой обнимал ее, что-то шепча на ухо.