Ев. от Екатии, гл. 1. Возвращение

                Стих 1. Сумрак сознания


       Молодой, худой, высокий и какой-то... малахольный молодой человек взглянул на себя в запотевшее банное зеркало. То, что прежде являло собою прическу «а ля дикобраз», теперь благополучно умещалось в небольшом кудрявом хвосте, стянутом на затылке резинкой, вырезанной из велокамеры, также как на пугач. Блеснув лезвием опасной бритвы, юноша отрезал никчемный теперь, по его мнению, старый балласт – лишнее напоминание о прошлом несбыточном бреде. Сделав это, он сверкнул по-прежнему дикими блестящими глазами и сам себе ухмыльнулся. Ухмыльнулся, а после вздохнул.

       Вздохнув, с небольшим сожалением, лоботряс открыл деревянную крышку и зачерпнул воды из парящего огромного казана, что был хитро вмурован в старую кирпичную печь, постирал трусы в эмалированном желтом тазу и повесил их на гвоздик в парилке. «Пока буду париться – высохнут», – благоразумно решил он, замачивая березовый веник. Еще один, пихтовый, томился на полке, источая благоухание – аромат эфирных дурманящих масел.

       Лесное благовоние умиротворяло, укрепляло дух и облагораживало баню, но, в то же время, навевало тоску и пробуждало все загнанные в темный угол души воспоминания, желания и стремления. Желания – вновь увидеть Люсильду, вернуть безумные грезы и окончательно заблудиться в лабиринтах прекрасного, но жутковатого зазеркалья. Стремления – опять стать другим, путешествующим между мирами, неприкаянным странником. А еще, наконец-то, достигнуть чего-то… хоть и не вполне ясно, – чего.

       Да, видения его становились с каждым разом все более осмысленно-ясными, полными, логичными и завершенными, – действительно похожими на иную реальность. Да и вмешивались они в его жизнь подобно колоде Таро – предвещали, влияли. Но кроме некоего подобия обычной религии – самоубийственного служения культу Люсильды, изобилующему шизофреническими доказательствами Ея бытия, – они ничего не давали. «Кайф, трип, экспириенс... Это все для тупых психонавтов», – Дурак мнил себя воином, рыцарем, – чем-то большим и важным, нежели тривиальный наркоша. Но побыв таковым в своих сумрачных грезах – в неординарной реальности, – он возвращался назад в то же самое место и к тем ощущениям-чувствам, что присущи трехмерию. Мир вокруг становился обычным, а в нем он – простой человек, «фантазёр»... наркоман, жаждущий забытья и бредовых галлюцинаций больше жизни своей.

       Однако он понимал, что без Дольнего мира не будет и Нави, поэтому – главное, чего ему хотелось на сегодняшний день, – вынести в настоящее хоть частицу того, что доступно ему одному в запределье и недосягаемо здесь. Ему, словно маньяку, хотелось иметь сувениры – материальные доказательства происходящего с ним в запределье. А быть может, и самому стать реальным в этой темной вселенной, – обрести там себя и занять свое место – получить там гражданство, ежели по-земному.

       Правда, похоже, последнее требовало от него принести в жертву для этого, если не жизнь, то разум – уж точно, – сделавшись практически умалишенным, непригодным для нормального существования в обществе шизофреником. И это являлось немаловажным сдерживающим фактором, – ибо присутствовала в разуме познавателя только слабая, подверженная критике материализма, робкая вера, – но вовсе не было должной уверенности. Воспоминания же, не то чтобы растворялись, но сильно тускнели со временем, делая пережитое недавно всё более зыбким, туманным и фантастическим, – даже неважным – пустым, как несбывшийся похмельный кошмар.

       Так шли недели и месяцы от полнолуния до полнолунья, так минул почти год, но ничего из ряда вон выходящего и примечательного практически не происходило. После того, как Странник в сердцах отвернулся, – отрекся от Панка, изгнав его из своей жизни, – все начало постепенно налаживаться. Это маленькое предательство стало первым взрослым поступком Сергея. Поступком, после которого внутри него снова что-то сломалось, – словно оборвалась еще одна нить, связывающая настоящее с волшебной, прекрасной и беззаботной порой, именуемой детством.

       Недолго думая, Странник-Сергей тут же сделал еще один ребяческий шаг – в сторону от благополучной обывательской парадигмы. Послав на три буквы мастера производственного обучения, он бросил училище, тут же отправившись работать на лесопилку, начальницей которой оказалась одна очень красивая дама. Работа была монотонной, тяжелой, нетворческой, грубой, мужицкой. Но дни летели, как пули, в кармане начали появляться весьма неплохие для семнадцатилетнего дурачка деньги, в душе – любовь к работам по дереву, а в груди – какая-то странная гордость, серьезность, уверенность в наконец-то любимом себе, – уже не юношеская отвага и даже брутальность. Подобное состояние испытывают многие люди, довольные своим бытием. Особенно после пары рюмок спиртного. Блаженны работающие*.


                Стих 2. Magia prope domum


       Впитывая аромат, жар и силу тяжелого пышного веника из растущей неподалеку лапчатой пихты, любуясь на узоры свежих строганных досок, кровоточащих смолой, и цитируя слова Мефистофеля о «сосновом аромате», незаметно для самого себя, Странник занялся самокопанием: Понемногу он удалялся от «метафизической чепухи», становясь все больше похожим на остальных мужиков. Это и радовало, и смущало его одновременно. Несоответствие действий и помыслов вызывало, конечно же, в его голове сумбур когнитивного диссонанса, но избавление от внутренних противоречий было не за горами.

       Потихоньку к жизни подкралась сударыня осень и выплеснула на все вокруг свои печальные краски. Вдыхая полной грудью опьяняющий прохладный северный воздух, смешанный с запахом бани и ароматами пушкинской грусти, источая пар и энергию, дурень вылетел из парилки на улицу нагишом, отдышался и подошел к ручью, что протекал в трех метрах от его бани. Вылив на себя ведро студеной воды, он почувствовал, как душа в груди его сжалась от ужаса, а затем вырвалась наружу вместе со зловещим рычанием и победоносным криком первого Homo erectus*. Кожу ощутимо обожгло, но – «оно того стоило»!

       «Не заменит ленивая сауна русской баньки, едри твою мать!», – проворчал познаватель уже много тише, а затем, неожиданно для самого себя, почему-то добавил: «Возле леса у дорожки Гриб растет на тонкой ножке»… В это мгновение солнце выглянуло из-за деревьев на просеку и осветило огромную кочку на берегу ручья, прямо рядом с мостом. Среди пожелтевшей травы четко обозначились коричневые шляпки-зонтики заветных чародейных грибов. Штук десять псилоцибов нашлось на соседней кочке, еще семейка – немного поодаль. Близость его отчего дома, стоящего тут же – на холме за ручьем, и нужного теперь ему одному, – еще больше усиливала необычность происходящего.

       После каждого захода в парилку дурак снова выбегал голый на улицу и возвращался оттуда с очередной “инфернальной” добычей. Все необходимое для путешествия за грань сущего росло рядом с домом… Да еще так, будто потустороннему миру наскучило ждать и он сам пожаловал в гости, – буквально ткнул носом и указал на открытую дверь.

       Последний десяток грибов исполненный волнения психонавт нашел уже в сумерках, с какой-то злой радостью подмечая, что в жутковатых очертаниях леса, на западе, ему начинают видеться контуры странных существ. Мозг сам начал готовиться и вводить себя в транс, только почувствовав, что его собираются вновь переключить из режима «рабочий-зомби» в состояние «разумного сна».

       Вскоре стемнело. Полная Луна материализовалась в чернеющем небе, озаряя серебряным безумием мир и запретные темные тропы. Когда с тусклого мира спала последняя пелена унылой быденности, и все вокруг засияло, как вымытый заботливо в радужной пене, пыльный прежде хрусталь, Странник понял: «Ну вот, – началось».

       Часть грибов пытливый дурак проглотил тут же, сразу, а львиную долю сварил уже дома с медом в вине. Непонятно, откуда ему в голову приблудился этот рецепт, но эффект от горячего грибного вина последовал потрясающий. На стенах распустились, мерцая и фосфоресцируя, красивые фантастические цветы невероятных оттенков и форм, в голове заиграла завораживающая потусторонняя музыка, а сердце в груди заколотилось от радости, бешено гоняя по венам жгучий коктейль из псилоцибина, адреналина и тестостерона. Настала ночь – холодная, черная, злая… вязкая, но зыбкая, как трясина, тягучая и липкая, словно мазут, – совершенно безумная и бесконечная, но волшебная и прекрасная, будто свидание с той, кого хочешь больше всего на свете, – волнительная и незабываемая, как долгожданное возвращение в родные края.


                Стих 3. Мagicae verba in charta


       Походив из угла в угол и вдоволь налюбовавшись открывшимися ему красками и диковинами призрачной тьмы, Странник сел за письменный стол и аккуратно заправил чернилами любимую перьевую ручку. Немного помедлив, он достал лист бумаги и начал писать, слыша тихий навязчивый шепот зашевелившейся по углам чуроты: «Древо бесов скрывает ночи пелена; Тьма густеет, картинка почти не видна; Как причудливо бесы на древе сплелись; И один из них мой, я взываю, – проснись, Пробудись ото сна и стань частью меня; Через дым, сквозь огонь, прямо в кровь от огня. Расскажи, что во мраке скрывают леса. Я хочу снова видеть. Открой мне глаза».

       Любуясь на свой размашистый каллиграфический почерк, ступивший уже во мрак познаватель начал вдруг замечать во вьющихся арабесками буквах некую закономерность. Какая-то странная змеиная сущность прослеживалась в ровных шевелящихся строчках – нечто магическое, чернокнижное. Буквы, словно иероглифы или каббалистические знаки, обретали иную значимость, новый, скрытый дьявольский смысл. В том, как перо выводило свои пируэты, прослеживалось и вовсе что-то волшебное, волнующее и сакральное, неописуемое человеческим языком, жутко-трансцендентное и высокохудожественное.

       В комнате резко похолодало. Косо взглянув на стоявшие неподалеку гантели, Странник снял махровый банный халат, натянул джинсы, надел свитер и, не спеша, поплелся на кухню. Наливая горячий чай, он заметил, что строчки отпечатались в его глазах и возникают теперь на стенах, на шторах и на окне… на всем, куда он посмотрит. Когда же взгляд его упал на собственные руки, случилось что-то и вовсе ужасное. Невидимое лезвие со скрежетом принялось разрезать кожу, оставляя на ней жуткие знаки и символы. Тайные руны терзали шрамами плоть, кровь капала на пол, а он сидел, будто завороженный, и потягивал горячий чай, настраиваясь на сверхъестественную волну – входя в резонанс с той стихией, что к нему прикоснулась.

       — Я хочу огня, – раздался в его голове приятный и грустный, красивый и музыкальный, немного развратный но, в то же время, тревожный потусторонний девичий голос.

       — Я тоже хочу, – ответил голосу Странник. Обмотав кровоточащую руку бинтом, он принес сухих березовых дров и растопил в одной из комнат камин, который он сотворил, переделав одну из печей.

       Сделав маленькое отступление, следует сказать пару слов об этом жилище. Комнат в нем было шесть, – не считая прихожей, пристройки, кладовок и кухни, – а печей целых пять. Одна из них – наверху, в летней мансарде. У деда Странника было три дочери, и сыновей – тоже трое. Когда все разъехались, у молодого дурака появился шанс пожить одному. Конечно же, он его не упустил.

       — Не такой, как у Нортона, но главное ведь – огонь, – мечтательно произнес дурак-познаватель, когда поленья охватило веселое пламя.

       Услышав в ответ только глубокий горестный вздох, он почувствовал, как им овладевает тревога. Опасаясь, как бы подаренный провидением сеанс изменения восприятия не обернулся «бэд трипом», он незамедлительно разыскал аптечку и принял сразу пяток, а может, и больше, таблеточек диазепама. В местном медпункте его можно было взять без рецепта, да еще и бесплатно.

       Потягивая горячий чай, Странник вернулся к камину и, подложив в него дров, устроился поудобнее в мягком кожаном кресле. Огонь, охваченный жгучим протуберанцем, излучал теплую доброту, умиротворял, гипнотизировал, убаюкивал, лаская нежными прикосновениями самую душу.

       Непонятно, почему, но камин оказался довольно шумным. Дрова в нем громко потрескивали, пламя гудело, шумело, бормотало что-то неясное, а дым завывал в трубе диким зверем. Постепенно вся эта причудливая какофония звуков переродилась в громкую, но приятную завораживающую мелодию, – расслабляющую, но не позволяющую забыться обычным сном. Лелея тепло и уют, слушая странную музыку, Странник почувствовал себя ядовитой медузой, томно тающей на жгучем медленном солнце. Таять было приятно. Прозрачные пальцы рук оставляли в воздухе след из светящейся ауры, – вода с них капала на пол, но тут же вся испарялась, становясь колеблющейся зеленоватою дымкой, – и устремляясь в камин.

       Неизвестно, как долго дурень сидел, – был ли он все это время в сознании или забылся, – но дрова уже прогорели, когда он заметил, что находится будто в яйце. Углы комнаты потемнели настолько, что она превосходно вписывалась в освещенную сферу, образуя некий гибрид пространственной геометрии. Однако на этом все не заканчивалось, – сфера-куб не являлась чем-то реальным, – для её, иль его представления недостаточно трех измерений. Вероятно, поэтому, перестав быть медузой, дурак испытал настоящую пытку в мозгу. Отпустило его лишь тогда, когда он смирился с тем фактом, что не в силах понять и осмыслить это видение, а уж тем более, – вынести его за пределы многомерного мира. Теперь его комната, вернув привычные разуму формы, мирно вибрировала и мерцала в свете синих огоньков пламени, танцующих на молодых жарких углях. Стало спокойно и тихо.

       Потом произошло нечто – нечто неуловимое, находящееся на границе легкой дремы и сна, на грани между разумом и безумием, осознанностью и безвольным безмыслием. Это сумасшедшее состояние – турникет, отделяющий нас от мира грез, – стал неожиданно большим и просторным. Оказалось, что там находится не один выход, как на вокзале, – их много, и каждый, должно быть, ведет в свой, особенный мир. Немного опешив, боясь спугнуть это зыбкое наваждение, Странник тихонечко встал и постарался как можно четче представить себе все те двери, что видел в старых парадных или в музеях. Было трудно… Воспоминания из реальности в его сознании перемешались с видениями, а свою волю следовало аккуратно дозировать. Но когда образ достаточно проявился, – он почувствовал, что Может, – и потянул за кольцо, висящее в пасти бронзового грифона. За дверью был свет, пахло больницей…

                ***WD***

http://proza.ru/2025/10/10/1225 - начало повести


       *По Юнгу – блаженное состояние «Любви к Богу» ни что иное, как замещение личного бессознательного (зова сердца, зова природы – суть Дьявола) внушаемым архетипом Исуса Христа.

       *Мagicae verba in charta – Волшебные слова на бумаге

       *Екатия - Екатерина (Геката) – в русском чернокнижии – Скатия. Дальше уже все станет прозрачнее. В любом случае, не пытайтесь Ее "вызвать" каким-нибудь заклинанием. Опасно. К тому же, вы должны знать ее тайное имя, сказанное только для Вас.

Имена для заговоров, по ситуации:

Антания (Враг рода человеческого)

Клидухос (Хранительница Ключей)

Хтония (Хозяйка Подземного Мира)

Кратейя (Сильная)

Куротрофос (Защитница Детей)

Моногенес (Единородная)

Фосфорос (Светоносная)

Пропилея (Стражница)

Сотейра (Спасительница)

Тривия (Трех Путей - Богиня Перекрёстков)

Трицефалус (Трёхглавая)

Эдонея (Госпожа Подземного Мира)

Анасса Энери (Королева Запредельного)

Антайя (Та, что Впереди)

Аталус (Нежная)

Бримо (Злобная, Хтоническая Госпожа Могущественных Мертвецов)

Дадофорус (носительница Факела)

Деспойна (Госпожа)

Эпифанэстатэ Тэя (Наиболее Проявленная Богиня)

Клидофорус (Носительница Ключа)

Коурэ моногенес (Единорожденная Дева)

Липарокрэдэмнос (Светом увенчанная, со Светящейся Лентой на голове)

Мэгистэ (Наивеличайшая)

Никтиполус (Блуждающая в Ночи)

Персеида (Разрушительница)

Прополос (Проводница - Та, что Показывает Путь)

Скилакагета (Предводительница Псов - Хозяйка Адских Гончих)

Триморфа (Имеющая Три Формы, Имеющая Три Тела)

Зеринтия (Чьим Именем была названа гора Зеринтия)

Ликания (Волчица - Мать Оборотней.)

Абнукта (Та, что от Ночи, так же одно из имён Лилит)

Ноктикула (Госпожа Луны)

Агриопа (Яростная Гримаса)

Пандеина (Сам Ужас - Та, Что Всех Ужасает)

Афраттос (Безымянная - Неназываемая)

Энодия (Дорoг)

Эпипиргидия (Та, что Стоит На Башне)

Гекуба (Далёкая)

******