Смертник

На нашей галере или продоле собаки не лают. Я это заметил не сразу, потому что поначалу мне вообще было не до собак, но потом обратил внимание: в других местах овчарка рвётся на поводке, хрипит, кидается, скребёт когтями по полу, будто лично знает, за что тебя сюда привезли, а возле нашей галёры "Два-один" они идут спокойно, почти всегда опустив голову. Иногда тихо рыкнет, может разок тявкнуть и снова замолчит, причём даже конвоир поводок держит свободно, потому что знает - бросаться она не будет. И от этого почему-то делается хуже. Когда собака кидается на тебя, всё понятно: она собака, ты арестант, между вами поводок, решётки, команды, а здесь она идёт мимо, понурив голову, и словно сама не хочет лишний раз смотреть в нашу сторону.
Здесь вообще тихо, хотя тюрьма без звука не бывает. Где-то хлопает железо, открывают кормушки, по галере идут шаги, звякают ключи, кто-то кашляет за стеной, иногда доносится далёкий крик, но возле наших камер всё это будто приглушается. Даже люди говорят тише. Конвой тоже ведёт себя иначе - не ласково, конечно, здесь никому в голову не придёт с нами нянчиться, но без лишнего крика, без мата и обычной тюремной суеты. Открывается дверь, и конвоир спокойно говорит:
- На выход.
Я выхожу, и почти сразу слышу:
- Руки за спину.
Убираю руки и иду, куда ведут. Иногда думаю, что они нас жалеют, потом сам себя одёргиваю - на хрена им нас жалеть. Наверное, дело не в жалости, просто они каждый день имеют дело с людьми, которых скоро не будет, и это каким-то образом меняет отношение. Сегодня человек идёт перед тобой по коридору, дышит, смотрит, на прогулке щурится от света, а завтра или через неделю его уже может не быть. Хотя насчёт завтра или недели я как раз ничего не знаю, и в этом здесь заключается самое тяжёлое - никто не говорит тебе, сколько осталось.
Суд знал всё. Прокурор тоже знал всё. Следователь, судья, адвокат, эксперты - у каждого были бумаги, заключения, протоколы, показания, схемы, время, место, какие-то совпадения, которые, если сложить их вместе, выглядели настолько убедительно, что в конце концов убедили всех, кроме меня. Наверное, любой следователь слышит по десять раз на дню, что задержали не того, любой судья знает, что перед ним почти всегда сидит невиновный, если верить самому подсудимому, а в тюрьме вообще мало встретишь людей, которые скажут: да, всё правильно, вот за это и сижу. Я это знаю, поэтому мне иногда самому смешно от собственной фразы - я не виноват. Но я действительно не виноват, и теперь уже нет никакого смысла убеждать в этом кого-нибудь.
Кассация прошла, прошение о помиловании отправлено, бумаги исписаны, адвокат сказал всё, что мог сказать, а суд решил всё, что мог решить. Я сижу на "Два-один", впереди у меня только дверь, поэтому врать сейчас особенно глупо. Перед следователем ещё можно врать, перед прокурором, перед судом, перед женой, перед самим собой, если очень хочется жить, но здесь уже не перед кем. Если Бог есть, скоро я предстану перед Ним, а там, наверное, следственного эксперимента не понадобится и свидетелей вызывать не будут. Там видно будет, кто что сделал. Я просто оказался не в том месте и не в то время. Так бывает, хотя, наверное, эту фразу здесь произносили сотни раз.
Я знал человека, которого убили, незадолго до этого был с ним, нас видели вместе, потом я оказался неподалёку в то время, когда всё случилось. У меня нашлись деньги, происхождение которых я объяснить толком не смог, потому что объяснение было таким же дурацким и случайным, как всё остальное. Нашёлся свидетель, который видел похожего на меня человека, ещё что-то совпало по времени, ещё какая-то мелочь, и когда всё это разложили на столе по отдельности, каждая вещь вроде бы ничего не доказывала, а когда собрали вместе, получился я.
Самое страшное, что я сам понимаю судью. Если бы мне показали такое дело про другого человека, я, может быть, тоже сказал бы - ну а кто ещё? Слишком много совпадений, слишком всё удобно ложится одно к одному. Только я знаю одну маленькую деталь, которая разрушает всю эту красивую конструкцию: я этого не делал. Я не знаю, кто сделал, не видел убийцу, не могу показать пальцем на другого и сказать - вот он. Если бы мог, наверное, меня здесь не было бы. Я могу доказать только то, что доказать уже невозможно: меня там не было в тот момент, когда, по мнению следствия, я там был. С этим и живу.
Сначала меня это сводило с ума. Я снова и снова прокручивал всё дело, вспоминал минуты, людей, улицы, кому что сказал, кто мог меня видеть, где я задержался, почему не посмотрел на часы, почему не сохранил какую-нибудь чёртову бумажку, которая могла бы подтвердить, где я находился. Человек вообще начинает очень уважать мелочи, когда от них зависит его жизнь. Квиток из магазина, случайный звонок, водитель автобуса, сосед у подъезда - любая ерунда, которую в обычный день даже не замечаешь, здесь могла стать границей между жизнью и смертью. Только нужной ерунды не нашлось, зато нашлось всё остальное.
После приговора ещё остаётся надежда, и она поначалу даже мешает бояться. Адвокат говорит про кассацию, потом кто-то вспоминает похожее дело, появляется человек, который обещает что-то написать, найти, проверить. Ты цепляешься за каждую бумагу, хотя делаешь вид, что спокоен. Потом приходит один отказ, второй, остаётся помилование, и слово это неожиданно становится самым важным словом в твоей жизни. Ты пишешь людям, которых никогда не видел, чтобы они разрешили тебе жить, и пытаешься подобрать такие слова, после которых совершенно незнакомый человек где-то далеко поставит не ту подпись, которую от него ждут. А потом остаётся только ждать.
Можно просидеть так год, можно два, говорят, некоторые ждали дольше, но никто толком ничего не знает, потому что здесь особенно много говорят о том, о чём знать невозможно. Про то, как забирают, существует десяток версий: один слышал, что вызывают к врачу, другой говорил, будто объявляют этап, третий клялся, что обязательно приходят ночью, кто-то уверял, что перед этим приходит прокурор, а кто-то рассказывал совсем просто - открывается дверь и говорят:
;- Собирайся.
Куда собираться, если всё твоё имущество помещается возле койки, никто объяснить не мог. Я раньше слушал такие разговоры внимательно, запоминал каждую подробность и зачем-то пытался понять, какая версия похожа на правду, потом перестал. Какая, к чёрту, разница, что скажут, если всё равно сначала откроется дверь.
Вот двери я и боюсь больше всего, наверное, даже не самой смерти, потому что смерть раньше представлялась мне совсем иначе. Человек идёт по улице, разговаривает, думает, что будет делать вечером, а потом машина, сердце, пуля, кирпич с крыши - и всё. Может быть, он даже испугаться толком не успеет. Для тех, кто останется, его смерть будет долгой - похороны, слёзы, поминки, воспоминания, пустое место за столом, а для самого человека она может занять одну секунду. Здесь всё наоборот. Здесь тебе сначала официально сообщают, что ты умрёшь, потом оставляют жить и не говорят, сколько именно, и вот это, наверное, самое тяжёлое, что один человек может сделать с другим.
У любого арестанта есть срок - пять лет, десять, пятнадцать. Можно проклинать эти пятнадцать лет, можно не верить, что выдержишь их, но где-то впереди всё равно существует дата. У меня даты нет, и никто не скажет, осталось мне семь месяцев или одиннадцать дней. Каждое утро я открываю глаза и понимаю только одно - пока жив, причём именно пока, потому что сегодняшний день мне тоже никто целиком не обещал.
Наверное, виновному здесь в чём-то даже проще. Не знаю, не хочу рассуждать за других, но у него хотя бы есть тот самый момент, к которому можно возвращаться: сделал, не надо было, мог остановиться, не остановился. Есть вина, есть раскаяние или его нет, есть ненависть к себе, к потерпевшему, к суду, какая угодно, но есть причина, из-за которой ты оказался в этой камере. У меня такой причины нет. Я могу сколько угодно разбирать свою жизнь и находить в ней подлость, глупость, предательство, трусость, всё что угодно, я далеко не святой и никогда им не был, только того, за что меня собираются убить, я не делал. И вот это иногда оказывается тяжелее самого приговора.
Можно принять наказание, когда понимаешь за что, наверное, можно даже дойти до мысли, что заслужил. А как принять смерть за поступок другого человека? На кого злиться - на следователя, который был уверен, что раскрыл дело, на прокурора, который видел перед собой доказательства, на судью, который сложил их вместе, на свидетеля, действительно способного принять другого человека за меня? Я поначалу ненавидел всех, потом устал. Ненависть тоже требует сил, а здесь силы почему-то начинаешь беречь.
О Боге я начал серьёзно думать только здесь. Не уверовал внезапно, не стал креститься с утра до вечера и никакого просветления на меня не снизошло, просто вопрос, который раньше был чем-то вроде разговора за бутылкой, вдруг перестал быть отвлечённым. Когда есть свобода, женщины, работа, деньги, друзья, планы на следующую неделю, очень легко рассуждать, существует Бог или нет. Можно спорить до утра, приводить доказательства, смеяться над верующими или над атеистами, а потом спокойно пойти домой и лечь спать. Здесь разговор другой, потому что если Он есть, то я, возможно, скоро это узнаю.
Сначала я молился, чтобы меня спасли, потом самому стало неловко от того, как это звучит: суду написал, в Москву написал, теперь решил обратиться ещё выше. Потом подумал - а почему, собственно, я должен стесняться просить жить? Человек хочет жить, это, наверное, последнее, чего стыдиться надо. Но постепенно молитва всё равно стала другой. Я уже меньше прошу и больше разговариваю с Ним про себя. Если Ты есть, думаю я, Ты ведь знаешь, что произошло. Тебе не нужны мои объяснения, показания свидетелей, заключения экспертов и эти толстые папки, которыми меня приговорили. Перед Тобой мне оправдываться незачем, потому что либо я действительно этого не делал и Ты знаешь, либо я сумасшедший и настолько хорошо соврал самому себе, что уже сам поверил.
Эта последняя мысль иногда пугает, и я специально проверяю себя. Может быть, действительно придумал всю эту невиновность, может, мозг так защищается, потому что человек не способен принять собственную смерть? Я возвращаюсь к тому дню, вспоминаю дорогу, разговоры, лица, что делал до этого, что делал потом, и каждый раз прихожу к одному и тому же. Я знаю, где был, знаю, чего не делал, а здесь, на границе, уже нет смысла играть перед самим собой хорошего человека. Можно признаться себе в чём угодно, потому что срок за это уже не добавят. Не убивал, и всё.
Шаги я теперь различаю хорошо. Один человек идёт или двое, конвой это или корпусной, несут еду или идут по другому делу, где остановились и сколько камер осталось до моей - этому никто не учит, сам научишься, когда достаточно долго ждёшь. Если ночью слышу несколько пар шагов, внутри сразу становится холодно, причём не образно: руки леденеют, спина становится мокрой, сердце начинает биться где-то в горле. Я лежу и заставляю себя не считать двери, но всё равно считаю, потому что в такие минуты никакая вера, никакая философия и никакая уверенность в собственной невиновности уже не помогают. Хочется одного - только бы мимо.
Вот и вся правда. Можно сколько угодно говорить себе, что перед Богом чист в том, за что осуждён, можно даже попытаться убедить себя, что смерть не конец, но когда ночью по галере идут несколько человек и звякают ключи, я хочу одного - чтобы они прошли мимо. И когда проходят, я радуюсь, не испытываю высокое чувство благодарности за ещё один день, а просто радуюсь почти по-животному, что сегодня не моя дверь. Потом думаю, что они могли остановиться у другого, и там сейчас человек слышит те же звуки и уже понял то, чего несколько секунд назад боялся понять я.
После таких ночей утром всё опять становится обычным. Открывается кормушка, дают еду, потом вода, потом прогулка, и никто не спрашивает, сколько раз ты за ночь успел умереть, потому что здесь это никому не интересно. На прогулку ведут через коридоры, решётки и повороты, и "Кресты" потому и Кресты, что здесь всё пересекается, расходится, снова сходится, а ты, куда бы тебя ни повели, всё равно остаёшься внутри этого огромного каменного креста.
Возле нашей галеры опять собаки. На других проходах овчарка может рвануть поводок, кинуться, залаять так, что звук летит по всему коридору, а здесь идёт тихо, опустив голову, иногда чуть порычит или коротко тявкнет и опять молчит. Раньше я бы посмеялся над человеком, который сказал бы, что собака чувствует смерть, а теперь не смеюсь. Я не знаю, что они чувствуют, но они здесь другие, это видно. Может быть, не смерть чувствуют, а нас - людей, которые месяцами живут рядом с ней. Может, от человека, которому каждую ночь кажется, что пришли за ним, действительно что-то идёт наружу, чего сам он не замечает, а животное замечает. Иногда собака проходит совсем близко, я смотрю на неё, а она не смотрит в ответ, только идёт дальше с опущенной головой, и от этого мороз по коже сильнее, чем если бы она кидалась на решётку.
Во время прогулки я смотрю на небо и каждый раз удивляюсь, что на свободе почти никогда специально на него не смотрел. Ну небо и небо, оно всегда сверху, чего там разглядывать. Здесь его дают небольшим куском между стенами, и всё выглядит иначе: облака идут медленно, иногда моросит дождь, иногда пробивается солнце, и я могу стоять, задрав голову, пока не скажут двигаться. Наверное, начинаешь по-настоящему видеть не то, чего мало, а то, что у тебя могут отнять окончательно.
Иногда в такие минуты снова накатывает злость, не страх, а именно злость. Я смотрю вверх и думаю: какого хрена, почему я должен больше никогда этого не увидеть из-за того, чего не делал? Где тот человек, который действительно это сделал? Может быть, он сейчас тоже смотрит на это небо, идёт на работу, ест дома ужин, ругается с женой, покупает сигареты, а может, давно умер своей смертью и вообще никогда не узнал, что вместо него здесь сижу я. Потом злость проходит, потому что человек, видимо, не может всё время жить на пределе одного чувства, даже страх иногда надоедает.
Бывает, на несколько минут я вообще забываю, где нахожусь. Читаю книгу, ем, думаю о каком-нибудь совершенно постороннем человеке или вспоминаю улицу, по которой ходил сотню раз, а потом звякает ключ, и всё сразу возвращается на место. Вечером открывается кормушка, дают еду, и я ем, иногда даже с аппетитом, что поначалу казалось почти неприличным: человек приговорён к расстрелу и злится, что каша остыла. Потом понял, что организм существует отдельно от всей этой истории. Ему плевать на судебную ошибку, на Бога, на приговор, на справедливость и на то, что где-то кто-то подписал бумагу. Он хочет есть, спать, согреться, дышать и проснуться утром. Наверное, именно это и называется жизнью, а не всё то красивое, что мы привыкли о ней говорить.
Иногда думаю, что если бы мне точно назвали день, стало бы легче. Сказали бы, например, двадцать третьего ноября, и всё. Тогда можно было бы считать, готовиться, вспоминать, молиться или просто лежать лицом к стене, как захочется. Было бы страшно, но понятно. Здесь двадцать третье ноября может наступить сегодня, через неделю или через год, поэтому каждый необычный звук за дверью превращается в маленькую казнь: сначала умираешь, потом шаги уходят дальше, и тебе возвращают жизнь ещё на какое-то время.
Наверное, самое тяжёлое в ожидании смерти даже не страх. Страх приходит волнами, иногда отпускает, иногда человек вообще способен посмеяться, вкусно поесть или проспать несколько часов подряд. Самое тяжёлое - её постоянное присутствие. Она уже здесь, хотя меня ещё не убили. Она ходит со мной на прогулку, ложится рядом, когда выключают свет, стоит возле кормушки, когда мне дают хлеб, слушает вместе со мной шаги по галере и каждый раз знает больше меня.
Я не знаю, сколько мне осталось, не знаю, почему всё сложилось именно так и зачем человеку вообще выпадает такая странная судьба - умереть за чужое преступление, если действительно существует какая-то судьба. Не знаю и того, зачем Богу, если Он есть, понадобилось провести меня через это. Может быть, никакого ответа нет, но перед Ним я хотя бы не буду ничего доказывать, и вот это почему-то успокаивает. Здесь я мог не убедить следователя, прокурора, судью, комиссию по помилованию, мог не найти нужного свидетеля, потерять какой-то час собственной жизни, который теперь стоит всей оставшейся жизни, мог оказаться не там и не тогда, а потом не суметь объяснить, как всё было на самом деле. Перед Богом этого не понадобится. Там видно будет.
А пока я лежу и слушаю галеру. Где-то далеко появляются шаги, идут медленно, и по звуку я понимаю, что людей несколько. Я закрываю глаза и снова, как каждую такую ночь, обещаю себе не считать двери, хотя уже знаю, что обещание это ничего не стоит. Через несколько секунд я всё равно начинаю считать...