Рейдерша

В июне Кишинёв засыпало тополиным пухом, который забивался в щели старых троллейбусов, катился белыми комками вдоль бордюров, цеплялся за женские платья и собирался у подъездов серых советских пятиэтажек, построенных, казалось, с таким расчётом, чтобы человеческий глаз, не дай Бог, не задержался ни на чём красивом. Таня любила город именно в это время, когда густая зелень прикрывала бетон, над улицами висел сладковатый запах липы, а вечером из открытых окон доносились телевизоры, звон посуды, детские крики, соседские перебранки и прочая обычная человеческая жизнь, которая всегда кажется вечной, пока однажды не выясняется, что никакой вечности ей никто не обещал.
Жили они тогда втроём: мать, Таня и младший брат, поскольку отец как-то довольно рано и почти бесследно исчез из семейного пейзажа, а дальше каждый пошёл своей дорогой. Брат выбрал милицию, потому что форма, власть и возможность задавать вопросы вместо того, чтобы отвечать на них, подходили его характеру значительно больше других профессий, Таня же окончила медицинский и вообще выросла человеком совсем иного устройства: она могла отдать последнее, а потом ещё переживать, достаточно ли хорошо это сделала, тогда как брат, ещё не обзаведясь собственным имуществом, каким-то врождённым чутьём уже умел совершенно точно считать чужое.
Верующей Таня была не в том празднично-обрядовом смысле, когда о Господе вспоминают на Пасху, Рождество и при особенно сильной турбулентности в самолёте, а всерьёз, по-настоящему воцерковлённой, с исповедью, постами, службами и той внутренней уверенностью, что если человек старается жить правильно, то и мироздание в конечном счёте должно хотя бы приблизительно соблюдать какие-то правила. Она помогала приходу, а потом стала работать в православном патронаже, где никакой особенной духовной романтики не было, зато было много одиноких стариков, тяжёлых больных, грязного белья, лекарств по часам и людей, которых родственники любили главным образом на расстоянии.
Именно там ей и поручили одну совершенно чужую старуху, которая не приходилась Тане ни родственницей, ни знакомой семьи, ни бывшей соседкой, а просто оказалась одиноким человеком, уже плохо справлявшимся с собственной жизнью. Поначалу Таня приходила к ней несколько раз в неделю, приносила продукты и лекарства, измеряла давление, убирала, готовила, но старость имеет неприятное свойство не останавливаться на достигнутом, поэтому вскоре появились бессонные ночи, вызовы врачей, судна, необходимость менять бельё, страх оставлять бабушку одну и тот особенный запах тяжёлой старости, к которому отсутствующие родственники обычно относятся с большим философским пониманием, поскольку чувствуют его разве что по телефону.
Родственников, впрочем, у неё не было, зато Таня была рядом не месяц и не два, а несколько лет, за которые успела стать одновременно сиделкой, врачом, дочерью, собеседницей и единственным человеком, которому можно было в третий раз за вечер рассказать одну и ту же историю, не встретив раздражённого взгляда. Когда старуха тихо умерла, Таня поплакала, помогла с похоронами и вернулась к своей жизни, а примерно через полгода совершенно неожиданно выяснилось, что та завещала ей единственное своё богатство - маленькую однокомнатную квартирёшку в старом советском доме, со скрипучим паркетом, тесной кухней и балконом, десятилетиями забитым банками, коробками и другими вещами, выбросить которые советский человек считал почти нравственным преступлением.
Для Тани квартира была неожиданностью, а для брата почему-то оказалась личным оскорблением, причём настолько тяжёлым, что дремавшая до этого внутри жаба проснулась, расправилась и в короткий срок заняла значительную часть его организма. Узнав о наследстве, он приехал к сестре и без особых предисловий поинтересовался:
- А со мной делиться будешь?
Таня не сразу поняла, о чём речь, а когда поняла, переспросила:
- Чем?
- Квартирой. Не дури, той, что тебе досталась.
- Она мне её завещала.
- Я знаю.
- Тогда при чём здесь ты?
Брат посмотрел на неё с искренним удивлением человека, которому приходится объяснять совершенно очевидные вещи:
- Я твой брат.
Логика была настолько законченной, что спорить с ней становилось почти невозможно, поскольку выходило, что несколько лет Таня мыла совершенно чужую старуху, меняла ей бельё, бегала ночью за лекарствами, вызывала скорую, таскала продукты и сидела возле её кровати, когда той становилось страшно умирать, однако в момент появления квадратных метров вся эта история каким-то чудом превращалась в семейное предприятие, прибыль от которого следовало честно распределить между детьми Таниной матери.
- Ты её хоть раз видел? - спросила Таня.
- А какое это имеет значение?
Эта фраза объяснила брата значительно лучше всего последующего: для него действительно не имело значения, кого сестра мыла, кому носила лекарства и сколько лет провела у чужой кровати, потому что в мире внезапно появилась квартира, квартира оказалась у Тани, а следовательно, где-то в устройстве Вселенной произошла очевидная несправедливость, исправить которую можно было единственным понятным способом - отдать часть ему. Таня делиться не стала, и не столько из жадности, сколько из ощущения, что, отдав брату хоть что-то, она почему-то предаст ту одинокую старуху, которая сама распорядилась единственным, что осталось после её жизни, а брат этого отказа сестре уже не простил. Квартирка была маленькая, зато жаба оказалась огромной.
Духовником Тани был отец Михаил, православный еврей, и уже одно это сочетание, вероятно, приучило его относиться к противоречиям человеческого бытия значительно спокойнее окружающих. Однажды после исповеди он посмотрел на Таню и сказал, что пора бы ей устраивать личную жизнь, на что она вполне резонно заметила, что желание имеется, а подходящего объекта пока Господь не предоставил.
- Есть один человек, - подумав, сказал отец Михаил.
Так появился Вальтер, высокий аккуратный немец, живший в Петербурге и производивший впечатление человека, который никогда утром не искал второй носок, потому что документы, обувь, планы на будущее и, вероятно, даже мысли у него были разложены по каким-то внутренним германским папкам. Тане было двадцать восемь, мужчины до этого присутствовали в её жизни главным образом в качестве пациентов, однокурсников и теоретической возможности будущего замужества, которого ей, как всякой нормальной женщине, очень хотелось, поэтому предложение Вальтера переехать в Петербург она восприняла почти как давно ожидаемый ответ на молитву.
В Петербурге закончилась и теория: Таня лишилась девственности и первое время ходила с ощущением, что наконец произошло нечто огромное и окончательное, после чего должна начаться настоящая семья, однако представления Вальтера о семейной жизни довольно скоро оказались заметно шире тех, которые преподавались в Танином храме. Сначала он осторожно предложил одну сексуальную новацию, потом другую, затем третью, и слово «нормально» стало звучать в его объяснениях настолько часто, что Таня как врач начала подозревать существенное расхождение в их представлениях о медицинской норме.
- Все взрослые люди это делают, - убеждал Вальтер.
- Все?
- Многие.
- Тогда пусть многие с тобой и живут.
Некоторое время они ещё пытались договориться, Вальтер обижался, Таня молилась, потом снова обсуждали границы допустимого, но чем дальше, тем яснее становилось, что за безупречным немецким порядком скрывается очень богатый внутренний мир, знакомиться со всеми разделами которого Таня не собиралась, и однажды утром она просто собрала вещи. На вопрос Вальтера, почему именно Москва, ответила, что возвращаться в Кишинёв стыдно, хотя сама понимала: дело было не столько в стыде, сколько в желании исчезнуть в огромном городе, где никому нет до тебя дела и потому можно попробовать начать сначала.
Москва приветствовать её тоже не собиралась и предоставила койку в комнате на восемь человек, железные кровати, пакеты под ними, общую кухню, где оставленную кастрюлю следовало считать добровольным пожертвованием соседям, и глухого деда на ближайшей койке. Абсолютная глухота наделила старика удивительной независимостью от общественного мнения: ночами он храпел, разговаривал во сне и с такой свободой громко пердел, словно жил один в загородном доме на нескольких гектарах земли. Поначалу Таня по ночам плакала, вспоминая Петербург, Вальтера, Кишинёв и неисповедимость путей Господних, но потом привыкла, поскольку человек вообще способен приспособиться к невероятному количеству унижений, если утром всё равно надо вставать и идти зарабатывать.
Начала она с уборок, потом стала няней в обеспеченных московских семьях, где пригодились и медицинский диплом, пока ещё бесполезный для официальной работы врачом, и её спокойствие, и церковность, и та особенная надёжность, после которой хозяева быстро переставали воспринимать домашнего работника как постороннего. Для них она была молдаванкой, няней, женщиной, которая убирает за ребёнком и подаёт лекарства, то есть чем-то вроде хорошо функционирующего элемента интерьера, а потому очень скоро в её присутствии совершенно свободно обсуждали адвокатов, любовниц, банковские счета, партнёров, загородные дома, предстоящие разводы, проблемы с налоговой и то, кого из родственников собираются оставить без денег. Таня ничего специально не собирала и не записывала, просто память у неё была хорошая, а человеческое ухо устроено так, что услышанное без разрешения обратно уже не вытащишь.
Тогда же в Москве она встретила Диму, бывшего одноклассника из Кишинёва, с которым в школе особенно не дружила, однако расстояние и годы обладают странным свойством превращать едва знакомых людей почти в родственников, если только они вдвоём помнят физичку Софью Абрамовну, линейку по понедельникам и пирожки возле школы. Дима оказался внимательным, доброжелательным человеком, умел слушать и задавал множество вопросов, которые поначалу выглядели обычным интересом старого знакомого к Таниной жизни.
- Где работаешь?
- У одной семьи.
- Чем занимаются?
- Муж бизнесмен какой-то, кажется, строительство.
- Сам или с партнёрами?
- С партнёром.
- Нормально ладят?
- Не очень, ругаются.
- Из-за чего?
Она отвечала совершенно спокойно, потому что никакой тайны вроде бы не выдавала, однако спустя несколько месяцев хозяин потерял долю в компании, затем в другой семье начался тяжёлый развод как раз после того, как Дима несколько раз между делом интересовался, на кого записан загородный дом, у третьих появились следователи, у четвёртых неожиданно сменился партнёр по бизнесу. Таня долго не связывала эти события между собой, тем более что Дима был полезен, помогал с документами, иногда одалживал деньги, когда становилось совсем туго, находил нужных людей, кому-то звонил и ничего взамен будто бы не требовал, кроме привычного вопроса:
- Ну что там у твоих?
Слово «твоих» звучало почти по-семейному, поэтому Таня рассказывала, ещё не понимая, что давно работает на Диму не уборщицей и не няней, а источником информации, причём чрезвычайно ценным именно потому, что сама этого не осознаёт.
Дима занимался рейдерством, только не киношным, где крепкие люди в кожаных куртках ломают ворота завода, а значительно более современным, когда для захвата бизнеса прежде всего нужно знать не количество охранников у входа, а кому принадлежит имущество, кто из партнёров кого ненавидит, где любовница, на кого оформлен дом, у кого кредит, чья подпись стоит не там, какой сын употребляет наркотики и какой чиновник давно мечтает получить компромат на хозяина. После этого начинали двигаться бумаги, в нужных местах появлялись нужные люди, государственные органы вдруг проявляли необыкновенную принципиальность, банки становились осторожнее, старые партнёры вспоминали старые обиды, а ещё вчера незыблемая собственность постепенно переходила туда, куда следовало. Таня же поставляла самое дорогое в таких делах - не документы и не подписи, а контекст, позволяющий понять, куда именно давить, причём долгое время даже не подозревала, насколько дорого стоит её невинная болтовня.
Одновременно она сражалась за возможность снова стать врачом, поскольку молдавский диплом российская бюрократия воспринимала почти как археологический артефакт, происхождение которого необходимо сначала доказать. Таня собирала справки, подтверждала предметы, сдавала экзамены и терпеливо объясняла чиновникам, что сердце у жителей Кишинёва находится приблизительно там же, где у москвичей, и только после долгих мучений добилась признания диплома и устроилась на скорую помощь, где впервые за много лет почувствовала, что находится именно там, где должна быть. Рваный график, ночные вызовы, инфаркты, старики, пьяные драки, дети с температурой, подъезды без лифтов и истеричные родственники изматывали её физически, зато здесь всё было честно и понятно: человеку плохо, значит, надо помочь, и никаких двойных смыслов.
Когда Таня съездила в Кишинёв, продала оставленную старухой квартиру и внесла эти деньги как первый взнос, банк позволил ей влезть в ипотеку и купить маленькую однушку в Бирюлёво, стоившую, по её представлениям, примерно как половина Молдавии. В первый вечер она закрыла за собой дверь, поставила сумку в прихожей и некоторое время просто слушала тишину, в которой никто не храпел, не пердел, не спрашивал, чья кастрюля стоит на плите, а оставленная вечером чашка имела все шансы утром оказаться там же, где её поставили. Человеку, прожившему несколько лет в комнате на восьмерых, оказывается, совсем немного нужно для ощущения себя крупным собственником.
Дима всё ещё появлялся, но теперь Таня стала понемногу сопоставлять события, и картина выходила нехорошая: один человек разорился, другой потерял бизнес, третья семья распалась, четвёртый оказался под следствием, а где-то перед каждым таким событием обнаруживался старый разговор, в котором Дима как бы между прочим интересовался именно тем, что потом становилось чьим-то слабым местом. Когда она наконец спросила, зачем он когда-то выяснял, на кого оформлен один из домов, Дима сначала сделал вид, что вообще не помнит, о каком доме речь, а затем доброжелательно предположил, что у Тани начинается профессиональная паранойя, и этот диагноз был чрезвычайно удобен, особенно если учесть, что ставил его человек, за которым действительно следовало присматривать.
Окончательно всё стало ясно после случайной встречи с женщиной, у которой Таня когда-то работала няней. Та сильно постарела, похудела и сначала словно не могла вспомнить, откуда знает Таню, а потом подошла почти вплотную и спросила:
- Это ты ему всё рассказывала?
Таня сразу поняла, о ком идёт речь, но всё равно ответила, что ничего не делала, и тогда женщина несколько секунд молча смотрела ей в глаза, после чего произнесла только одно слово:
- Рейдерша.
И ушла.
Сначала слово показалось Тане настолько нелепым, что даже не обидело, потому что какая из неё рейдерша, если она ночами вытаскивает с того света совершенно незнакомых людей, а утром едет домой в Бирюлёво считать оставшиеся до платежа по ипотеке деньги, однако потом она стала вспоминать разговор за разговором, семью за семьёй и впервые увидела позади себя длинную полосу чужих обломков. Она не подделывала документов, никому не угрожала, не брала за это денег и не желала людям зла, но слишком долго рассказывала всё человеку, которому доверяла, а для разрушения чужой жизни иногда оказывается достаточно именно этого.
Примерно тогда же к ней приехала мать, принадлежавшая к той особой породе советских женщин, которые всю жизнь самоотверженно борются за счастье близких и почему-то регулярно оставляют после этой борьбы выжженную землю. У Тани к тому времени наметились отношения с мужчиной, слепым от рождения или почти с детства, который играл на аккордеоне в переходах и, вопреки представлениям окружающих о несчастном инвалиде, умудрился таким способом заработать на две квартиры. Ходил он с собакой-поводырём, был умён, совершенно самостоятелен, обладал хорошим чувством юмора и относился к Тане так спокойно и естественно, что рядом с ним она впервые за много лет переставала ощущать себя временным жильцом в собственной жизни.
К матери он пришёл знакомиться в белой рубашке, с цветами, вёл себя безукоризненно и, наверное, именно поэтому произвёл особенно тяжёлое впечатление, поскольку придраться, кроме слепоты, оказалось решительно не к чему. Вечером мать, едва закрылась дверь, спросила дочь, сошла ли она с ума.
- Почему?
- Он же слепой.
- Я знаю.
- И зачем тебе это?
«Это» ещё находилось в соседней комнате и прекрасно слышало разговор, но мать принадлежала к поколению, которое считало правду достаточным основанием для отсутствия такта, а потому несколько недель объясняла дочери, что та врач, у неё квартира, ещё можно найти нормального мужчину и совершенно незачем добровольно вешать себе на шею инвалида. Таня сперва спорила, затем устала спорить, потом стала молчать, а через некоторое время и сама начала сомневаться, тогда как мужчина всё понял значительно раньше и однажды спокойно ушёл, объяснив только:
- Твоя мама уже победила, ты просто ещё этого не заметила.
Мать вскоре вернулась в Кишинёв с ощущением выполненного родительского долга, совершенно уверенная, что спасла дочери жизнь, однако спасённая жизнь почему-то не спешила становиться счастливее. Шли годы, брат продолжал помнить о проданной чужой квартире лучше, чем многие события собственного детства, Дима звонил всё реже, Таня отвечала ему через раз, ипотека медленно уменьшалась, а работа на скорой из великой победы постепенно превращалась просто в привычную жизнь, пока однажды в эту жизнь не вошли головные боли.
Сначала Таня объясняла их дежурствами, потом давлением и недосыпом, поскольку врач вообще обращается к врачу значительно позже остальных людей, слишком хорошо понимая, какую неприятность можно обнаружить, если начать искать её всерьёз. Но однажды на вызове она не смогла вспомнить название совершенно обычного препарата: слово находилось где-то рядом, она почти физически ощущала его в голове, но достать не могла, и только через минуту оно вернулось. Вечером Таня записалась на обследование, после которого сидела напротив врача и смотрела на светлое пятно внутри собственного мозга, пока тот говорил о дополнительных исследованиях, нейрохирурге, вариантах лечения и прочих важных вещах, которые до неё почти не доходили.
Опухоль уже жила внутри, росла, занимала территорию и совершенно не интересовалась мнением законного владельца, и тут Таня неожиданно засмеялась, чем сильно встревожила врача.
- Вам плохо?
- Нет.
Она указала пальцем на снимок.
- Рейдер.
Доктор, конечно, ничего не понял, зато для Тани всё вдруг сложилось в одну картину: брат когда-то претендовал на квартиру совершенно чужой старухи только потому, что та досталась сестре, Вальтер пытался установить собственные правила на её тело, Дима захватил доверие и превратил его в рабочий инструмент, мать распорядилась любовью, Москва отняла годы и значительную часть свободы, ипотека забирала деньги, а теперь появился настоящий профессионал, которому не понадобились ни суды, ни нотариусы, ни компромат - он просто вошёл внутрь головы и начал осваивать площадь.
Отец Михаил к тому времени сильно постарел, и голос его по телефону едва напоминал тот, который Таня помнила из молодости. Услышав про опухоль, он долго молчал, потом спросил, боится ли она, и Таня после небольшой паузы честно ответила, что боится, но гораздо хуже другое - теперь она понимает, сколько чужого зла прошло через неё, хотя сама вроде бы никому зла не желала.
- Хотела кому-нибудь навредить?
- Нет.
- А теперь видишь, что получилось?
- Вижу.
Отец Михаил опять помолчал, после чего сказал:
- Значит, зачем-то тебе дали это увидеть.
Никаких обещаний чуда, разговоров об особом избранничестве и красивых слов про испытания он не произнёс, и именно за это Таня его всегда любила.
Вечером она вернулась в свою однушку в Бирюлёво, поставила чайник и долго сидела у окна, глядя, как внизу люди возвращаются из магазина с пакетами, ругаются возле неправильно припаркованной машины, тащат детей за руки, курят на балконах, а в доме напротив одно за другим загораются окна, и впервые ей пришло в голову, насколько роскошной вещью является эта самая обыкновенная жизнь, которую человек обычно замечает только тогда, когда она собирается закончиться.
Она достала телефон, нашла номер слепого мужчины и позвонила, но номер уже не отвечал, затем открыла Диму, долго смотрела на его имя и закрыла, после чего нашла брата, однако звонить ему тоже не стала. В Кишинёве к тому времени оставалась уже другая однокомнатная квартира, доставшаяся Тане после смерти матери, которая и её почему-то завещала дочери без всякого участия сына, тем самым невольно обеспечив брату новый многолетний повод считать устройство Вселенной глубоко несправедливым.
Таня долго сидела над листом бумаги, потом набросала проект дарственной, решив на следующий день сходить к нотариусу и передать квартиру брату, а внизу, подумав, дописала: «Чтобы жаба наконец отпустила».
Она перечитала фразу, представила брата с документами на квартиру и неожиданно рассмеялась, потому что, пожалуй, именно теперь впервые в жизни совершала настоящий рейдерский захват, причём без Димы, компромата и всяких хитрых схем: она просто решила отнять у брата ту единственную собственность, которой он действительно дорожил долгие годы, - причину ненавидеть сестру.
Так, во всяком случае, ей казалось...