Зеркало филогенеза. Часть 1

...всё не так просто. Он не настолько доверчив, чтобы верить своим снам. Но сны наяву — это нечто другое.



Часть 1. Последняя попытка




Перед тем как взять билет в один конец до Исламабада, он сделал последнюю судорожную попытку остаться на Земле. Записался на прием к известному психоаналитику — суровому, желчному старику жёсткой фрейдовской школы, чьё имя в научных кругах произносили с уважением. Иван искренне надеялся, что этот старик поможет в его сумасшествии. Страстно, до дрожи в пальцах он желал услышать что этот бред в рамках нормы и имеет вполне земное объяснение. Пусть это будет всё что угодно, лишь бы спасли от безумной поездки на Каракорум.

Кабинет пах дорогой старой кожей, благородной книжной пылью и хорошим трубочным табаком. За окном шумел привычный вечерний город, шуршали шины по мокрому асфальту.

Иван лежал на кушетке, уставившись в едва заметную трещину на лепном потолке, и монотонно, как неисправный автомат, наговаривал под тусклый огонек диктофона: про утробный рёв улетающего модуля, про огненный шквал и чёрный дым, летящие камни, про бесконечные пустые залы базы. Описал юго-западный технический шлюз, накопитель памяти — тот самый прозрачный кусок кварца, на который была записана его вина, — и глухую каменную хижину на соседнем склоне. То самое убежище, куда ушел доживать, когда ему окончательно осточертели подземные казематы этой базы на чужой планете.

Аналитик долго молчал. Слышно было только, как карандаш мерно, с сухим стуком опускается на блокнот. Наконец заговорил — тихо, холодно, с той абсолютной уверенностью, от которой становится не по себе:

— Вы ищете в Каракоруме то, что закопали в собственном детстве. Ваш межзвездный «Объект Магистраль» — это не инопланетные технологии. Это ваше младенчество. Безвозвратно утерянный, стерильный рай, где о вас заботились и где вы были защищены. Но мозг вытеснил воспоминания. Рев дюз и летящие в стекло шлема камни — это просто изломанная, запоздалая память о моменте вашего рождения. О секунде, когда ребёнка грубо, с болью выталкивают в холодный, чужой мир. А ваша «тяжкая провинность», этот трибунал без лиц — обычный, архаичный страх перед наказанием отца. Эдипов комплекс в чистом виде.

Врач скрипнул креслом, наклоняясь ближе. От него пахло мятными каплями.

— Вы до сантиметра помните геометрию юго-западного входа, потому что вашей психике нужны жёсткие углы и схемы. Ей нужна хоть какая-то структура, чтобы не сойти с ума от хаотичной боли. Вы зарыли «диск с записями» в каменный сейф, потому что правда о вашей реальной, земной обиде слишком непереносима. Нашему эго проще считать себя великим межзвёздным преступником, сосланным на край галактики могучей цивилизацией, чем признать простую вещь: вы обычный, испуганный, одинокий ребёнок, которого когда-то заперли одного в пустой тёмной комнате. Ваша хижина отшельника на соседней горе — это то, как вы живёте прямо сейчас, в своей квартире. Вы уже там. Вы уже замуровали себя. И никакие поиски в Гималаях не откопают то, что намертво заперто внутри вашей черепной коробки.

Кто бы мог подумать! — за пару сеансов доктор дал обрести уверенность.
Иван поднялся с кушетки. Молча поправил воротник куртки, застегнул молнию, забрал диктофон и вышел в сырой питерский вечер.

Аналитик был прав во всём. Кроме одного. Доктор изучал онтогенез — короткую, жалкую историю одной земной жизни от роддома до могилы. А его звал филогенез. Память крови, которая была гораздо старше этих гор.