Путешествие библиотекаря Томаша 3 - Кит

Оставив суету позади, шлюп обогнул мысок, повернул, клюнув носом в прилив, и направился прямиком в открытое море – мимо кораблей на рейде, принимавших пассажиров и груз, и далекой, проступавшей в дымке косы, скоро совершенно исчезнувшей.

Шум с берега постепенно вытеснял плеск воды и уже через четверть часа трудно было представить что-то, кроме волн и неба и мокрой обшивки шлюпа. Мир одновременно сжался до скорлупы и лишился всяких границ.

Томаша окутало странное спокойствие, которого он от себя не ждал в таких необычных обстоятельствах. В голове мелькнула догадка, что изобретательный мозг сам себе вечно придумывал повод волноваться, когда скучал от ежедневной рутины. Стоило произойти чему-то невероятному, и он тут же унялся, занявшись своим прямым делом – следить за тем, чтобы руки крепко держались за борт, а в желудок поступали пирожки из запасов Клогга-да-Скаара.

В шлюпе было шестеро. Упомянутый, притихший на корме Клогг, еще двое коротышек на веслах, некий толстый человек с бледным лицом, закутавшийся в бурую хламиду и хранивший напряженное молчание, и двуногий ящер с цветным хохолком, отмечавший что-то на восковой дощечке. Очевидно, он был левшой, потому что держал стилус левой верхней лапой, и действовал при этом необычайно ловко, словно рептилии были созданы природой для работы в конторе.

Томаш никогда не видел, чтобы кто-нибудь использовал восковую дощечку, церу. Нужно отдать должное, изобретение было замечательным, прошедшим сквозь века и не так давно вышедшим из употребления. Та, что находилась у ящера, залитая темным воском, была наполовину исписана похожими на клинопись символами, суть которых Томаш не разглядел.

Ящер был весьма разговорчив, что, в купе с его нечеловеческой дикцией, создавало когнитивную проблему – его речь воспринималась то бессвязным животным шумом, то осмысленной сентенцией не лишенного юмора зануды, эрудиция которого простиралась далеко за рамки дозволенного в приличном обществе. Редкое и невыносимое сочетание личных качеств.

– Движения должны быть симметричны и плавны, – поучал он коротышек-гребцов, перестав делать замечания облакам. – В этом случае тратится много меньше энергии, ибо в случае обратном один из вас табанит, а другой компенсирует задержку и поворот. Воды плотны, а судно обладает инерцией, это нужно иметь в виду. Даже если кому-нибудь приспичит помочиться за борт, это, пусть и незаметно, повлияет на курс. Если же мы все вшестером решим это сделать одновременно с кормы… Хах! Судно даже чуть ускорится.

Третье веко опустилось и поднялось, промокнув агатовые глаза ящера, посматривавшие поверх церы с очевидно критическим выражением.

– Если же добиться того, чтобы ритм гребков примерно совпадал с периодом волн…

Вероятно, чтобы заглушить скрип и щелканье самопишущей рептилии, гребцы затянули песню. При этом совершенно синхронно, словно у них был один разум на двоих. Клогг тихонько подпевал им с кормы, сонно глядя в воду. Томаш догадался, что он выполнил часть своей работы на суше и теперь отдыхает, пока эти двое трудятся на воде.

Шлюп был узким, остроносым и ходким. Скоро берег превратился в полоску, корабли на рейде почти скрылись из виду.

– Куда мы плывем? – спросил Томаш, переходя от блаженной отрешенности к легкому беспокойству.

– Вон! – показал задрапированный в хламиду толстяк, вытянув палец с тяжелым перстнем по курсу шлюпа.

Даже в этом коротком «Вон!» проступили нотки брезгливости.

Томаш попытался завязать с ним разговор, но толстяк лишь закрыл глаза и перестал подавать признаки жизни, кроме легкого подергивания пальцев ног в сандалиях, когда на те накатывала вода, бывшая на дне шлюпа.

Впереди действительно что-то начинало проступать. Серо-голубое и вытянутое, возвышающееся над волнами пологой аркой.

Скоро оказалось, что у арки есть плавники.

Чем ближе они подплывали к указанной толстяком цели, тем сильнее становилось удивление Томаша. В конце концов оно так разрослось, что, провалившись под собственным весом, превратилось в экстатический ступор.

Окруженный волнами колера берлинской глазури, шлюп причалил к борту… к берегу… у боку кита.

– Идем! – крикнул отдохнувший в дороге Клогг.

Томаш поднялся и, пощипывая правую руку левой, двинулся к носу шлюпа, с которого уже бросили конец на кита.

– Держись подальше от плавников, – неожиданно коротко и ясно посоветовал ему ящер, когда Томаш с ним поравнялся. – Зови меня Дактиль. Это не мое имя, но все меня так зовут.

– Очень приятно, – ответил Томаш, машинально протянув руку, пощипывание которой нисколько не помогло проснуться: то, к чему они причалили, было исполинским китом и ничем иным.

Дактиль посмотрел на протянутую ладонь, резко наклонив голову. Казалось, он решал, пожать или откусить ее. Оснастка челюстей ящера позволяла это сделать в секунду.

Томаш в страхе замер, но руку не отдернул из вежливости, сам себя проклиная за не к месту проявившийся этикет.

Его пальцы прикоснулись к жесткой и шершавой поверхности, служившей Дактилю кожей.

– Очень приятно.

Ящер не ответил, забрал лапу, резко повернул морду к носу шлюпа и в своей привычной манере начал диктовать остальным. Раздалось сакраментальное: «Ближе!» и «Затягивай сильнее!» – щелкающим скрипучим голосом рептилии.