Ключ от перехода. Гл. 22

начало:http://proza.ru/2026/08/04/780


Возвращался я в приподнятом настроении.
«Я нужен ей. Возможно, она всё ещё любит, иначе б не приняла. Вот только…кого? Того? Или меня нынешнего? Приду и стукну кулаком по столу! И вопрос ребром: приняла, значит приняла! И хватит пилить! И, вообще…«кто старое помянет…», ну и так далее… А иначе…».
Что «иначе», как я ни силился, так и не придумал, и эта моя нерешительность внесла некую горчинку в душевный настрой.

Зайдя в дом, я поискал глазами детей, но Настя, очевидно, их уже уложила, и теперь, в ожидании меня, сидела на диване в гостиной, с прямой от напряжения спиной и каменным лицом. Внутри меня всё сжалось от ощущения нависшей опасности, не столько от неё самой, сколько от того, что она сейчас скажет или сделает, а мой мозг лихорадочно пытался разгадать, где и в чём я облажался на этот раз. Ну и конечно, моего «приподнятого настроения», как ни бывало.
С того самого дня, а точнее, ночи, когда не стало Борьки, я чувствовал опасность повсюду. Она подстерегала меня на улице в виде знакомых и друзей нового тела, дома - в словах, делах, привычках… Она испепеляла меня взглядом соседки, караулила у квартиры, заливаясь лаем злобного кобеля и дежурила ночью возле кровати, в надежде, что я проболтаюсь во сне…
 
- Поговорим? - Настя пристально посмотрела мне в глаза, и я невольно отвёл взгляд, упершись в пол.

- Да, конечно, - промямлил я, стараясь казаться спокойным и всё то, что я себе намерил сказать вместе с наивными вопросами «ребром», застряло во мне глубоко и я, чёртов мазохист, вновь повёл себя, как полный идиот, покорно застыв в ожидании новых обвинений и упрёков в свой адрес.

- Ты стал другим. Ты и не ты. Что-то происходит с тобой… Не знаю, хорошее или плохое, но происходит… Говоришь не так, ходишь не так… Смотришь и то, не так! Это меня пугает. Да и ты…будто боишься меня...

- Я же говорил…это… - выдавил я, сделав кислое лицо.

- Да-да, помню! – нетерпеливо перебила она, - Лакунарная амнезия…угу... А с детьми?

- А что с детьми? - насторожился я.

- Как ты вёл себя с детьми? Никак! Словно неродной! Ты будто терпел их присутствие! – она тяжело выдохнула, - Ты разлюбил нас?

Я замялся, чёрт бы меня побрал. «Разлюбил…» Да, как можно разлюбить тех, кого ты и не любил никогда?! Они – чужие… Я не радовался их зародившимся жизням, не замирал от счастья, когда чувствовал робкие толчки маленького человечка, приложив руку к Настиному животу, не радовался появлению на свет, не умилялся их первым шажкам, первому слову… Каким было первое слово Миши?! Маечки? Ничего этого у меня не было, это было у Серафима. Не помнить и не знать – разные вещи. Страшно оставаться одному и, наверное, страшнее всего в чужой семье, которая тебя считает своим, а ты ни черта не знаешь о них и не испытываешь к ним ничего, кроме постоянной тревоги за своё разоблачение. Господи, за что ты дал мне такое испытание!

- Нет, не разлюбил. Мне просто всё ещё стыдно за своё прошлое.

Про прошлое я не врал, просто мы с ней думали о разном, но мне действительно было стыдно за ту жизнь, которую я вёл последние три года. И в наказанье я получил то, что получил. И от кого получил?! Как говорится, «какой шёл, такого и встретил». «Встретил», как же!

- «Стыдно» ему… Ты ж говорил, что не помнишь ничего! Помощи просил… Свету звал… - последнее она произнесла с какой-то издёвкой, мстительно сузив глаза, - Молчишь, соглашаешься во всём…подозрительно это… Ты вернулся другим, как неживой, робот будто ….

«О, господи! «Неживой…» Если б ты знала, насколько права!»

- Я совсем не узнаю тебя, словно другой человек вошёл в наш дом. Вот и мать заметила… Мне страшно за детей. Если валяешь дурака, то немедленно прекрати, этим семью не вернёшь. А, может, ты вляпался во что-то? Или болен?

«Лучше бы я был болен» - с тоской подумал я, и отрицательно помотал головой.

И здесь она права. Я действительно всё это время вёл себя подозрительно. Ненормально бесконечно сносить оскорбления от других, даже, если эти люди отчасти и правы. Но я был настолько ошарашен своей смертью и этим перевоплощением, а ещё больше был просто не готов оказаться на «обочине» тем самым, «неизвестным», тем кого отвергли родные, общество и из боязни быть изгнанным, принимал всё сказанное, как должное, как своего рода «терапию», что поможет мне адаптироваться в реальности. А уж про «вляпался»…

«Бежать! Бежать…»

- Скажи, каким бы ты хотела видеть меня? – осторожно спросил я, топча свои мысли, вместо того, чтобы взбунтоваться.

Этот вопрос, кажется, поставил Настю в тупик. На мгновение она замерла, задумавшись, а я замер вместе с ней, панически ожидая рокового «никаким».

- Как раньше… До…, - она не закончила и внезапно уткнулась лицом в моё плечо, перекрыв мне «дорогу» к новому «я».

«Эх, была-не была!»
- А каким я был – «до»? Каким ты видела меня? Каким любила?

Настя грустно ухмыльнулась и устало прикрыла веки: «Заботливым…весёлым… Не знаю… Ты шутил, а мы смеялись… Тепло между нами было…радостно… А вот Мишка совсем от рук отбился. Грубит, Маечку обижает…делает всё назло. Двойку получил! Он – мальчик, ему отец нужен. Пример. А ты…» - она не договорила и замолчала.

- Редкая сволочь, - подытожил я, в очередной раз добровольно навесив на себя всех Серафимовых «собак».

- Редкая…, - не открывая глаз, задумчиво повторила Настя, - Ты бы поговорил с ним…

- Поговорю, - послушно согласился я и спохватился, что совершенно забыл про крем, что купил в аптечном ларьке. – Да, я тут купил тебе кое-что… Крем. Хороший.

- Какой крем? – не поняла она.

- Для рук, - я достал из кармана тюбик с глицериновым кремом и подал Насте.

Она покраснела, но приняла его без слов и в благодарность чмокнула в щёку, отчего я зарделся, как мальчишка. И снова стала такой простой и домашней, и уже не сердилась, и, наверное, не подозревала ни в чём, и в какую-то минуту мне захотелось вдруг раскрыться и всё ей рассказать, что я совсем не тот, кого она видит во мне, и все обиды, и сказанное в упрёк – не мне, а тому, другому, которого она знала раньше. Скажу, что я тоже не святой, но буду стараться изо всех сил, чтобы она ни о чём не пожалела. Н-да…сущая белиберда получается… Такая откровенность явно вылезет мне боком, и я потеряю её навсегда, поскольку она решит, и я считаю, решит верно, что безумную голову нужно лечить в соответствующих учреждениях. В общем, опять я сдержался. 

- Ты на мать не сердись, она очень переживает за нас. А то, что ругает, так ты ж её знаешь, не со зла это. Сколько помню, она всегда была такой, её уж не переделать. 

- Я и не сержусь, - отозвался я, вновь приняв на себя чужой грех, - всё правильно, заслужил.

- И прошу тебя, будь самим собой! Как раньше, когда мы были счастливы. И отпусти страх, ведь мы тебе не чужие…

«Легко сказать стань тем, кого ты не знаешь. Впрочем, знаю, этот человек мой убийца».

- И свяжись с матерью, наконец! Она снова звонила.

- Позвоню, - ответил я, с тоской принимая неизбежное.

И мы снова замолчали, думая каждый о своём. О чём думала Настя, не знаю, я же думал о том, как я всем задолжал… Задолжал внимание, любовь…веру и надежду. А ещё я думал о Серафиме. И мозг буровила одна мысль: «А ведь и его, нет…»

* * *
Я направился в свой кабинет, чтобы пошариться в ноутбуке, что привезли Настины родители. Я расстегнул чехол и оттуда выпал тоненький свёрток, в котором оказались деньги - пять тысяч тысячными купюрами, а на внутренней стороне обёртки надпись карандашом: «Серафим, это тебе на первое время, пока не устроишься на работу. Гале не говори.» Мне была приятна такая забота и одновременно с этим стыдно за то, что я такой здоровый и молодой, живу за счёт жены и не делаю попыток найти работу. Всё это временно, конечно, я не собирался сидеть сложа руки, куда-нибудь да устроюсь, хоть водителем, хоть курьером, дворником, на худой конец, если не смогу продолжить то, что делал «Новиков Серафим Петрович». Именно так звали моё новое тело, судя по паспорту, под обложкой которого меня поджидал ещё один сюрприз: «Фимка, вот тебе десять тысяч! Иван не знает, и ты молчи. И чтоб ты, балбес, работу нашёл, хватит у Насти на шее сидеть! Целую, мама.»

* * *
Вся последующая неделя прошла в непривычной суете, и это было не просто тягостно, а, порой, невыносимо, потому, что в той, прошлой жизни я не был обременён домашними заботами. Я вставал, принимал для бодрости душ, ел готовый завтрак и уходил на работу, а вечером приходил к накрытому столу. Все хозяйственные дела были на Светке. И Димка тоже на ней. Я не готовил с ним уроки, не посещал родительские собрания, я не участвовал ни в чём, что было связано с его школьными и внешкольными делами, я зарабатывал деньги, покупая будущее для нашей семьи.
Здесь же был реально сумасшедший дом. Дети не хотели вставать. Настя ругалась и раздражалась, собирая одного в садик, другого – в школу, а после брала кастрюльку и мчалась на работу.  И только с девяти до пяти, в этот промежуток времени, когда все разбредались по своим делам, я мог вздохнуть свободно и шёл в свой кабинет изучать то, на что Серафим положил долгие годы. Я открывал справочники, атласы по медицине и понимал, что всё это откуда-то знаю и что-то перечитывал заново, делая закладки на важных моментах или новые пометки в тетрадях Серафима.
Вечер не приносил облегчения. Нужно было забирать из продлёнки Мишу, Маечку из садика, затем ужинать, убирать посуду, отвлечь чем-то Маечку, чтобы она не мешала делать уроки Мише, поскольку он упорно не выполнял домашнего задания, занимаясь в этой своей продлёнке бог весть чем, но только не тем, чем нужно. Настя приходила с работы уставшая, стабильно притаскивая с собой пшённую, иногда рисовую кашу, и заставляла детей есть, вталкивая её буквально с боем.

Подливала «масло в огонь» ещё и погода, которая внезапно испортилась, загноившись нудной моросью, и эта слезливая карусель вертелась изо дня в день, наводя тоску и уныние на горожан, избалованных заблудшим во временах года солнцем. А уж про меня-то, и говорить нечего. В общем, домашняя суета, помноженная на безнадёгу за окном, выбивали и без того шаткую почву из-под ног, вселяя чувство безысходности и бессмысленности усилий стать этим самым Новиковым Серафимом. Я был лишь носителем его тела, чужого и неудобного, как носил бы одежду, которая меня стесняла. Но другой «одежды» у меня не было, как и не было выхода.

Я всё время жил в страхе потерять контроль над реальностью, постоянно думая о том, что сказал или что сделал бы настоящий Серафим. Боясь выдать себя, я всякий раз импровизировал, следя не только за каждым моим словом или действием, но и за тем, как эти слова и действия влияют на других. Это, конечно, сильно било по нервам и подкашивало мою уверенность так, что мне вновь хотелось бежать из чужого дома, и оставить в нём всех этих проблемных людей, бежать далеко-далеко, куда глаза глядят, но, вспоминая про «обочину», стискивал зубы и продолжал добровольно «вариться» в навязанной мне сутолоке проблем.

Насколько всё просто у них, в книжках про «попаданцев»! Эти «переселенцы» в тела, прямо влёт вживаются в чужие шкуры, день-два и они уже в курсе всех дел, поголовно знают «своих» родственников, друзей и любовниц, прожигают чужую судьбу, наплевав, что в дарованном им теле когда-то билась другая жизнь с совершенно иными планами и уж точно не страдают по старой шкуре, дали – взял, и доволен, что дали, потому, что «шкура» могла оказаться совсем у другого, ибо желающих начать всё сызнова – вагон с тележкой, но выбрали-таки его, счастливчика. Я же, как слепой тычусь в глухие углы и вечно всем недовольный – то «сомбреро не по Хуану», то «не по Хуану сомбреро», да и «шкура», порой, «натирает»…

Я стал страшно утомляться, просыпаясь по утрам уже уставшим, будто всю ночь разгружал вагоны с углём. В подобном «режиме», не сорвавшись, долго продержаться невозможно, и я всё чаще стал подумывать о том, чтобы расслабиться или отвлечься. Алкоголь подходил, как нельзя лучше, но здесь я проявил характер, да и к тому же поклялся перед «семьёй», что с ним покончено.
И всё же во всей этой бешеной неделе был один положительный момент - я наконец-то купил себе сотовый. Не бог весть какой, обычный китаец, но довольно шустрый. В этой девайсо-гаджетной чехарде без смартфона чувствуешь себя отрезанным от мира, хоть и звонить мне некому. По крайней мере, пока.

В отличие от меня, Настя как-то успокоилась за эти дни, она больше не убирала свой телефон под подушку, не пробиралась в детскую, чтобы спрятать кошелёк под Маечкиным матрасом, всё это теперь лежало открыто, и я понял, что мне доверяют. Она теперь не подкрадывалась ко мне, чтобы принюхаться, видимо поверив, что алкоголю в моей жизни больше нет места, да и ворчать перестала по всякому поводу. И всё же, несмотря на воцарившийся между нами мир, спали мы по-прежнему раздельно. Она не приглашала в спальню, а я, пребывая в смешанных чувствах между «хочу» и «не хочу», не настаивал из опасения спалиться «я»/«не я», и почти уже смирился со своей монашеской жизнью, вот только Алка не отпускала меня. Она приходила ко мне во снах – яркая, заводная и жутко соблазнительная… Она манила меня своим бесстыдным блуждающим взглядом и, лапая моё тело, хохотала так омерзительно вульгарно, но всё это мне безумно нравилось, и я жаждал продолжения. И сквозь сон я «ловил» её сладкие яблочные духи, чувствовал на себе её мягкие руки, и голова моя одуряюще плыла от вожделения, а, проснувшись, ощущал стыд за собственную похоть, подбирая с пола одеяло и расправляя сбившуюся в ком простыню, и «отрезвевшим», вновь возвращался в свою «келью», к медицинским справочникам, вход в которую, к слову, шёл через спальню.



продолжение следует...