Осуждение Одиссея

               Продолжение. См. Елена Котелевская:
                Возвращение к Одиссею.               
                Во всём виноват Одиссей. 
                Двоящийся Одиссей.
               

     Как только в Древней Греции начала формироваться рационалистическая интеллектуальная традиция (школа) – появились софисты, Одиссей стал в ней предметом обсуждения и споров.
     «Отец риторики», известнейший софист Горгий избрал историю с  обвинением Паламеда в измене, выдвинутым Одиссеем, для написания учебной речи, на основе которой он учил своих учеников искусству красноречия. Напомню, что эта история известна из негомеровских источников и что в ней Одиссей представлен в самом неприглядном виде (см. об этом: Елена Котелевская. Во всём виноват Одиссей.) 
    Горгий написал речь от имени Паламеда как слово, которое тот якобы произнёс в свою зашиту на суде. Сочинение Горгия так и называется  «Защита Паламеда». 
    Обращаясь к судьям, Паламед говорит:

    «… если (мой) обвинитель Одиссей или достоверно зная, что я (изменнически) продал Элладу, или по каким–либо основаниям предполагая, что это так, обвинял бы (меня) вследствие любви к Элладе, то он был бы наилучшим мужем. Ибо разве не так, если он спасает отечество, родителей, всю Грецию и еще, сверх того, наказывает виновного? Но если вследствие зависти или интриги или коварства он сплел это обвинение, то, подобно тому, как в первом случае он был бы самым лучшим мужем, так в этом случае он был бы самым худшим мужем».
    
    А вот, что он говорит, обращаясь к Одиссею, своему обвинителю:
 
    «Стоит расследовать, каков ты и каково то, что ты говоришь <…>В свою очередь, обвинить тебя в том, что ты совершил много бо;льших (преступлений) и раньше, и теперь, я не хочу, хотя мог бы. Ибо я хочу оправдаться от этого обвинения не во зло тебе, но для блага мне. Вот что хочу я сказать тебе» .
    Понятно, что после такого благородного хода (отказа перечислять преступления самого Одиссея) все симпатии судей  должны были бы быть   
на стороне Паламеда. Если бы он в действительности произнёс такую речь. Говорят, что и современные юристы в процессе подготовки изучают речь Горгия в качестве образца того, как следует строить защиту обвиняемого.
    Таким образом, у Горгия Одиссей – известный лжец и коварный интриган, за свой бесчестный поступок заслуживающий «звания» «самого худшего мужа». Как вся предшествующая жизнь  Паламеда  (всё, что он сделал) может  сама по себе быть  свидетельством его, Паламеда, невиновности, так вся предшествующая жизнь Одиссея, полная  даже бОльших преступлений, чем измена, является самым верным доказательством того, что его слова не заслуживают никакого доверия.
     Вслед за Горгием и другие софисты принялись осуждать Одиссея.  Об одном таком эпизоде из их «антиодиссеевской деятельности», мы узнаём от Платона (диалог «Гиппий меньший» или «О лжи»).   
     Вот другой знаменитый софист Гиппий (тоже «звезда», нажившая немалое состояние своей деятельностью в качестве оратора и  учителя красноречия) выступил с речью перед публикой на тему Гомера.
     Речь была блистательной и вызвала у слушателей восторженные похвалы. Но только не у Сократа – героя платоновских диалогов.
     Некий Эвдик, который, судя по всему, и привёл Сократа послушать Гиппия, удивлён крайне сдержанной реакцией философа. Эвдик просит Сократа высказать опровержения, если он в чём-либо не согласен со знаменитым оратором.
     Из ответных слов Сократа выясняется, о чем именно говорил Гиппий. 
   
     «Сократ. В самом деле, Евдик, я с радостью расспросил бы Гиппия о многом из того, что он сейчас поведал нам о Гомере. Ведь и от твоего отца Апеманта я слыхивал, будто Гомерова «Илиада» — поэма более прекрасная, чем его «Одиссея», — настолько более прекрасная, насколько Ахилл доблестнее Одиссея: по словам Апеманта, одна из этих поэм сочинена в честь Одиссея, другая же — в честь Ахилла. И если только Гиппий к тому расположен, именно это я с удовольствием выспросил бы у него — кто из этих двух мужей кажет¬ся ему более доблестным, коль скоро он явил нам множество разнообразных соображений не толь¬ко о Гомере, но и относительно ряда других поэтов".

      Значит, Гиппий повторил в своей речи мнение, уже ставшее расхожим (раз его высказывал и отец Эвдика), -  о превосходстве «Илиады» над «Одиссеей».
      Сократ знает, что в основе этого мнения лежит тезис о лживости Одиссея, и ответ Гиппия ему, конечно, заранее известен. Но у него свои счёты с софистами и своя «игра». Поэтому он всё же обращает вопрос непосредственно к Гиппию: «что скажешь ты нам относительно Ахилла и Одиссея: который из них достойнее и в чем именно»
     Тот сначала, ссылаясь на Гомера, на то, как Гомер изображает Ахилла и Одиссея, называет первого доблестным, второго хитроумным, а Нестора – мудрым (хотя о Несторе Сократ его не спрашивал), что уже выглядит как отказ в признании за Одиссеем и доблести, и мудрости, а потом прямо называет его лжецом.  А, следовательно, человеком не только много уступающим в достоинстве Ахиллу, но вообще недостойным.   
 
                Продолжение следует.