Осколки памяти. Ночной плов...

                НОЧНОЙ ПЛОВ…

      Лето заканчивалось, всё-таки август шёл к концу, а жара не отступалась. Какое там – палило, словно в июле! Сорок в тени! Беда и ужас. Спасали вода и ветерок с гор, редкие прохладные ночи. Вот и сидели днём по горло в воде прудов, запруд, арыков, плавали в мелком по засухе оросительном канале: закладывали камнями и вещичками с тела неспешный поток в жёлобе из бетона, радовались, когда уровень поднимался хотя бы на локоть. Вода! Лезли в рукотворную лагуну все дети разом, толкались, плескались тёплой пресной водой из артезиана; в речках к августу вода практически заканчивалась – ледники не бесконечные, а в такие жаркие годы к этому сроку и четырёхтысячники сдавались под натиском азиатского беспощадного солнца.

      Все терпели из последних сил – скоро сентябрь, а там и осень вспомнит, что пора бы и их край навестить с дождями и долгожданной прохладой. Хотя, был на памяти взрослых и проклятый 77-й год: с середины апреля по конец октября включительно не выпало ни капли осадков!.. Это был настоящий ад…


      – Где дети? Обед уж прошёл, все голодные, наверное?

      Токтабуби волновалась, всё поглядывала на железные ворота, ожидая внуков и гостью. Качала головой, показательно тяжело вздыхала, возмущённо вскидывала на молчащую дочь раскосые чёрные глаза истинной северной казашки из-под Борового. А та и в ус не дула – продолжала спокойно, следуя крови Большого Жуза1, перебирать просо на кашу, терпеливо выбирая мусор и неошелушенные зёрна, что-то шептала под нос.

      – Я сама с собой разговариваю?.. – мать осерчала, завозилась на ватном матрасике ногами, распрямляя, растирая их – артрит забодал, уж на корточках не посидишь, только на корпе или табурете.

      – Канал. Маринка. Вместе.

      Меланхоличный и нарочито равнодушный ответ взбеленил родительницу не на шутку.

      – Это, по-твоему, достойный ответ матери?!

      – Что привязалась? Дети под присмотром, еду-питьё с собой взяли, панамки и покрывало тоже. Отдыхай, пока тихо, – руки продолжали перебирать крупу, черноволосая голова дочери не поднялась ни на сантиметр.

      – Роза, я сейчас поднимусь…

      Гневную родительскую тираду прервал звук открывающейся металлической двери калитки в воротах, спиной вперёд вошёл Арман, старший сын, волоча что-то тяжёлое по земле в мешке.

      Мать вскочила, тут же забыв о боли в ногах, кинулась помогать…

      – Всё в порядке, мама. Я сам справлюсь. Нурик баранов резал, второго нам передал, сказал, что в курсе, что у нас гостит Маринка. Сказал, мол, если Мыринка приехала – обязаны закатить настоящий турсуновский плов!

      – А дети так и сказали, когда она на пороге появилась: «Ура, Маринка приехала! Будет плов наконец-то! А то всё кёжэ2 с рисом, кеспе3 да огурцы-помидоры маринованные, надоело! Плов! Мясо!», – расхохоталась Роза, косясь с опаской на мать, подмигивая старшему брату. – Вот уж они обрадуются!

      С разговорами быстро перекусили: крепкий сладкий чай с молоком, каймак4, пышки, варенье нового урожая, курт5. Потом засуетились с мясом, рисом (местный, много камешков), овощами для плова.

      – Тихо. Спят все?.. – Арман только теперь сообразил, что его так удивляло всё это время.

      – Все с Маринкой на канале. Сначала были недалеко, можно было в бинокль видеть, потом увела их выше, ко второму водоразделу, вероятно. Забегались уж… – зыркнув на настенные часы, Роза продолжила резать морковь, периодически хрумкая «некрасивые» кусочки. – Опять обгорят, шайтанята. Как ни вылавливает их, ни одевает в рубашки и панамки, надолго не хватает – опять сбегают в воду голышом! – посмеивалась, восхищаясь стоическим терпением русской «сестры».

      – Поискать?.. – Буби несмело заикнулась, поглядывая на сына.

      – Ты в ней сомневаешься? Всё ещё за ребёнка принимаешь? – вскинул на мать прохладный взгляд, тайком вздохнул. – Напрасно, мама. Маринка – девушка взрослая и серьёзная, с нею детям ничего не грозит.

      – Кроме переедания! – вставила сестра, расхохотавшись громко. – Прошлый раз поймала на слове татарку, завалилась к той в гости с нашей оравой! Съели весь её месячный запас сладкого! Ещё и с собой потребовали чак-чака6 и меркенских конфет! – колотила себя кулачком по коленке, качая головой. – Фатьма потом всем жаловалась на грабёж, а люди не глупые, сразу отбрили: «Ты к ним сколько раз в неделю на чай заходишь? А что с собой приносишь? Ничего? Так они просто забрали своё! Следующий раз не забывай, что их семья многодетная и совсем небогатая, неси гостинцы!» Плевалась, ругалась… И кстати: давненько её у нас на чай не было.

      – И на обед тоже, – негромко прибавил Арман.

      Это была их семейная… нет, не боль, а… неудобство: соседка-татарка, пользуясь мусульманским законом гостеприимства, захаживала систематически поговорить, попить чаю, а то и пообедать. Не жалко, но не каждый же день! Да ещё и с пустыми руками. А к себе что-то не горела желанием приглашать.

      Вот Мари, наслушавшись тихих вздохов своей второй казахской «семьи», и задумала месть старушке-вымогательнице: подкараулила её на задах огородов, зацепилась языком и поймала ту на оговорке, мол, радушна по природе и всегда рада гостям… Тут же Маринка и притащила к старушенции всех племяшей! Мол, пригласили – угощайте. Да громко сообщила, на пороге ворот, все соседки слышали! Татарка просто не могла отвертеться от своих неосторожных слов. Так и обслуживала семь разновозрастных голов за достарханом в своём саду, пекла пышки из дрожжевого теста, вновь и вновь разжигала небольшой самовар, заваривала дефицитный свежий индийский чай… Матюгалась под нос, краснела негодующе круглым лоснящимся лицом, скрипела золотыми зубами, а выгнать не могла – соседи прислушивались за заборами, несомненно. А детки не церемонились – смели всё, ещё и заприметили зоркими глазками в буфете глубокую тарелку с золотистой горкой чак-чака, с собой попросили, чтобы домашних угостить, порадовать, мол, давненько они такого не едали…

      Вот и смеялась Роза сейчас откровенно и с удовольствием – надоеда проучена надолго.


      Через пару часов потеряшки нашлись, приползли голодные, уставшие, с обгоревшими носами и плечами, но такие счастливые…

      Помыв всех в большой лохани, накормив нежной просяной кашей на молоке и масле, уложили спать в дальней прохладной спаленке, пообещав разбудить к праздничному плову.


      Плов удался на славу – мясо молодого барашка таяло во рту, рис был восхитительно мягкоупругим, изюм сладок и прян, специи выверены и сбалансированы… Семейный повар был нынче на высоте! Арман славился этим, семья гордилась, а дети просто и откровенно объедались, быстро забыв про ложки – руки в ход пошли.

      – Настоящий к,азак,ша… Большой горсть в рот не надо, рука не облизывай! – бабушка Буби причитала, беспомощно смеялась, посматривая на масленые рожицы внуков. – Эййй… Йаяя… Как к,азах дикий степной… Баран кушай, жир по руке до локоть, а он слизывать… так… как голодный бродячий собак…

      – Так вкуснее!

      Дети дурачились и позволяли себе немного переиграть, покривляться, попижонить. А завтра будет завтра, как часто приговаривала тётя Мари.


      – Мариш… Тут слушок пошёл, что ты в жёны к чабану метишь… – Розка хитро прищурила миндалевидный карий глаз. – Даже отарой уже управлять можешь…

      – Какой пастух? Какой отар? Какой жена? – Токтабуби вскинулась на дочь, потом тревожно зыркнула на спокойную Маринку.

      – Просто малышей развлекала, – пожала невинно плечиками гостья. – Детей на высокий камень посадила, когда увидела издали большую отару, что гнали с гор, – ложкой нахально выбрала изюм и съела с наслаждением, вдогонку выловила кусочек поджаренной баранинки. – Заметила, что за нею два огромных волкодава-алабая следуют, не стала детишек пугать. Сама за кустом жёлтого шиповника спряталась, – неспешно рассказывала, уплетая любимый плов, а семья с улыбками терпеливо слушала, попивая свежий чай. – Там узкое место: канал и дорога, небольшая речушка мелкая, несколько валунов… Вот отара и стала медленно сужаться к этой горловине, собаки нервничали, мол, чего тормозим, кусали задних овец за ноги… – с поклоном приняла из рук папы Турсуна пиалу с чаем и молоком, улыбнулась с любовью, отхлебнула густой и сладкий напиток с радостью. – А тут ещё я за кустом! – рассмеялась озорно, подобралась, чтобы изобразить сценку. – Как только барашки подошли ближе, я и заблеяла жалобно ягнёнком, потом тихо зацыкала… – показала, как реагировали глупые овцы, как вертели недоумённо головами, как образовали затор, не понимая, почему плачет ягнёнок и откуда взялась эфа7? – А я притихла и опять продолжила! Аблаи грызут задних, мол, да проходите вы уже, пастух ошалело хлещет отару, что за задержка? Овцы орут, какой там идти – тут ягнёнку плохо! – и сама хохотала, и семью почти уложила в корчах веселья. – А я опять: «Беее… Щщццц…»… Пока пастух охаживал бестолковых животин камчой, матерясь на все лады, пока кричал на поглупевших и ставших бесполезными собак, пока не сообразил, что здесь не всё чисто… Детей, что просто угорали на большом камне, почему-то не заметил сразу… Только тогда перестал плёткой дубасить овец да псов, заговорил, ещё меня не видя: «Ээээ, кто там прячется? Выходи. Не сердиться я… Сам такой смешной стал… Покажись», – утёрла кулачком глаза, сделала пару глотков чая. – Я опустила ветку шиповника. Он увидел, икнул, побледнел, еле сказал: «Ээээ… девушка… Отпусти мой барашка домой, ладна? Долго с гор идёт… Он пить и кушать хочет… А?» Я кивнула и замолчала. А собаки смотрят на меня и пасти раскрыли: как не учуяли засаду? Как просмотрели? – семья поддержала хулиганку дружным многоголосым смехом. – Так и растолкал овец своих, уже без хлопанья плётки справился, да и опомнившиеся алабаи помогли. Уезжал, оглядывался, качал головой: «Какой славный жена будет…».

      – Это, наверное, Еркин вернулся с пастбища. Рано. Трава закончилась? Чёртова сушь… – папа Турсун загрустил.

      – У чёрных валунов? Понятно. Женщины с виноградника видели – ранний уже собирают, они и разнесли сплетню, – сообразила Гуля, жена Армана.

      – Язык на то и даден, чтоб чепуху молоть, – легкомысленно отмахнулась Маринка. – Дети получили сегодня столько радости! Оно того стоило. Правда? – подмигнула детям, в ответ – дружное «да!».

      – Извиниться бы… – мать негромко обратилась к сыну.

      – Поговорю. Не переживай. Он был не в обиде, уверен. Но повидаться стоит…

      Не договорил, но то, что встреча будет предупреждением пастуху, стало и без слов понятно – Маринка не просто «будет жена», она особенная.


      Казан не осилили – барашек был упитанным, плов объёмным, да ещё овощи… Оставили остатки в казане, прямо на остывшей печи под навесом. Ночь была на удивление прохладная. Не боялись, что скиснет блюдо. Да и собаки не доберутся – печь высокая.


      Чая-то попили немало, самовара три больших выдули, да вот только ночью эта жадность аукнулась – бегали исправно за сарайку. Детям легче – горшок, а взрослым маета. Тут бы поспать, завтра с утра на работу, так нет – многократный зов природы.

      Часа в три ночи и Маринка завозилась.

      Роза проснулась сразу – привычка присматривать за племяшами.

      – Проводить?

      Тихо выскользнули из спящего дома, где все окна и двери были нараспашку – долгожданная прохлада дарила отдых измученным людям, остужала раскалённые днём стены и крышу.

      Когда шли обратно, Мари притормозила, посмотрела в сторону летней кухни – показалось, что там кто-то есть.

      – Собака?

      – Посмотрим.

      Обошли навес вокруг, прислушались, присмотрелись – никого. Померещилось, или псина уже убежала?

      – Не скиснет?

      На тревожный вопрос русской сестры Роза просто сняла полотно с казана и приоткрыла крышку, потянула носом.

      – Порядок. Но как же он пахнет…

      Мари тоже склонилась, понюхала, хихикнула и… запустила руку в темноту посуды.

      – Ты… Кххсс… Хоть ложку дождись! – зажимая рот рукой, расхохоталась Розка. – Я сейчас…

      Через пару минут две попы торчали из-под навеса летней кухни, раздавалось тихое чавканье и смешки сестёр.

      Заметив краем глаза, что из дома вышел в известное место Арман, притихли, присели, давясь смехом и пловом.

      На обратном пути глаза профессионального военного зафиксировали неясные тени у кухни.

      – Кто там? Стоять! – весомо шикнул.

      – Ээээ… русский Иван… не стреляйт… Моя сдавайся! Гитлер капут! – Маринка была в своём репертуаре – актриса.

      Арман ошалело похлопал глазами, подошёл, увидел и сестру, запоздало сообразил, что они тут могут делать, рассмеялся тихо.

      – Плов на вас вероломно напал и утащил из постели? Не смогли отбиться? Рот рисом забил так, что о помощи и не кричали? – давился словами, хлопая себя по коленям. – Тогда, и я ему добровольно в плен сдамся… Ложка запасная есть?

      Маринка сунула ему в руку свою и продолжила… есть руками!

      – Суховато… Нужно запить. Морс в холодильнике… – заперхалась Роза.

      – Стой ты! Какой морс? Перебудишь всех в доме, – одёрнул брат. – Арбузы! – сообразил быстро – находчивый, военный и есть. – Придётся в темноте шарить…

      – Августа конец, уже все спелые. Неси любой, даже бледный съедим, – Мари успокоила.

      Принёс быстро, обтёрли от пыли, разбили о колено – за ножом в дом не пошли. Отламывали едва розовый, с кислинкой, арбуз и ели с пловом – неземное наслаждение.


      Сетчатая штора двери дома откинулась, папа Турсун галопом проскакал на свидание в «белое здание». На обратном пути заметил замерших «сусликов» у казана и расхохотался громко, не заботясь о домашних.

      – А я-то думал, что так тихо в доме?.. Храпа стало меньше… Все здесь, у главной кормушки…

      На шум показалась заспанная Гуля, оценила сцену и тоже закатилась в смехе. Мать вышла следом, постанывая, пошатываясь и прихрамывая, окинула опытным взором поле боя и лишь выдохнула в сторону невестки:

      – Ставь самовар…


      Это был самый ранний завтрак на памяти семьи. По законам мусульман, любая пища, принятая до восхода солнца – ужин. Но это был всё-таки завтрак – пока вскипел самовар, пока переоделись из пижам и умылись – солнце показало первый луч. Завтрак семьи, что чувствовала, как неумолимо быстро бежит время, что на следующий август этого уже не повториться – девочки уедут поступать в ВУЗы, внуки подрастут, всё изменится. Вот и наслаждались свежим чаем, доедали плов (деткам сразу в чашку отложили), ели уже другой, спелый арбуз, посмеиваясь в сторону незрелого, что почти умяли ночные обжоры-воришки местного значения. И не осуждали никого – редкий случай единения помыслов семьи над казаном волшебного ночного плова. Когда ещё такое повториться? И случится ли вообще?

      Рассвет занимался всё ярче. Утренняя прохлада холодила спины и плечи, заставляя кутаться в кофты и пледы, но уйти от горячего самовара никто не пожелал. Да, не выспались, да, работа не будет ждать, да, нарушение распорядка, но эти минуты вольности и настоящей свободы того стоили. Попивая душистый чай, с улыбками косились на пустой казан, что сберёг до времени настоящий азиатский плов. Ночной плов соблазна…

.                Большой Жуз1 – самый древний и многочисленный («истинный») род из казахских племён.
.                кёжэ2 – вяленое мясо (для супа и вторых блюд).
.                кеспе3 – домашняя пшеничная лапша.
.                каймак4 – толстый слой сливочной пенки с уваренного молока.
.                курт5 – солёный сушёный творог в виде шариков.
.                чак-чак6 – миниатюрное печенье в виде толстой вермишели (палочек), политое мёдом с лимонным соком.
.                эфа7 – ядовитая змея пустынь и гор, издаёт шипяще-цыкающие звуки перед атакой.

                Май, 2026 г.

                Фото из личного архива.

                http://proza.ru/2026/08/20/1473