Осколки памяти. Шерочка с Машерочкой...

                ШЕРОЧКА С МАШЕРОЧКОЙ*…

      – Гляди-тко, каку огроменную гробину поташшилы… – Макаровна прошамкала, показывая пальцем за ворота. – Кому-тко така? На шифоньеру походит…

      Престарелый супруг, Иван Николаевич, привстал, прохромал к калитке, проследил за странной процессией: из двора соседей через дом действительно выносили что-то большое, громоздкое, и, похоже, далеко не лёгкое. Или шкаф одёжный, или буфет с антресолью в гостиную. Дождавшись, когда мебель погрузят на крепкую тачку и зафиксируют, вернулся к жене.

      – Га?..

      – Сама спросишь у Кольки-миллионера. Там он с примаком Лины.

      – То я и сама видала! – возмутилась. – Шо тама?

      – Кака-то гробина. Усё. Расскажешь…

      Передёрнул плечом, отрезая назревающую склоку с вздорной бабой. Зыркнул сурово, предупреждая взглядом, что сегодня не настроен балакать – проще дать понюхать кулака.

      Ганна обиженно засопела, прикусила злобно язык, прищурилась мстительно, но на этом свара и затухла. Муж был тяжело контуженным, побаивалась вспышки бешенства. Не впервой.


      Не ведая, что их грузоперемещение вызвало у соседей небольшой психологический коллапс, двое мужчин старательно привязали товар к тачке, утёрли пот со лбов, выдохнули.

      – Дома они?

      – Должны, – Николай посмотрел на часы, завернув рукав рубашки. – Уж минут сорок, как пришли. Не думаю, что опоздают. Дети голодные дома.

      – И то верно, – Пётр вытащил из нагрудного кармана рубахи папиросы, протянул другу, тот отказался, закурил, выдохнул дым в сторону. – Щас, курну и пойдём. Славная вещь у нас получилась, даже жаль расставаться…

      – Пссс… Не первая и не последняя. Ты ж не успокоишься, опять заказ возьмёшь, – фыркнул.

      – Уже. Этажерку с финтифлюшками их младшая заказала! – сквозь дым рассмеялся, заперхался, матюгнулся и задавил окурок о подошву. – Если родители подтвердят – возьмусь. Давно ничего такого… заковыристого не вытачивали мы с тобой…

      – Я выточу, пожалуй… что-нибудь особенное… для твоего непоседливого зада… – давясь смехом выдавил, оглянувшись по сторонам.

      – А ещё коммунист называется… Такое, да мне, бедному беспартийному и беззащитному… – выпятил грудь, изобразил возмущение, смеясь глазами.

      Заметив людей на дороге, свернули скабрезный балаган и дружно взялись за ручки тележки, придерживая громоздкий предмет, закутанный в пикейное покрывало, с обеих сторон. Путь был близкий, но сложный: камни и повороты, уклон, узкая боковая дорога. Случись встречный транспорт, затор будет.

      Повезло, кроме пары велосипедистов малолетних никто и не встретился больше.


      – Маам! Едут! – заголосила Ванда, вбежав на кухню.

      Родители переглянулись и пошли встречать товар.

      Вчетвером аккуратно втащили шкаф в большую комнату слева – зал, поставили в дальний правый угол, сняли покрывало, отступили.

      – Такой огромный! Прямо до потолка! – шестилетняя девочка раскрыла восторженно рот.

      Подошла ближе, погладила лакированную поверхность дверцы, замерла, принюхалась, удивлённо обернулась к улыбающимся взрослым.

      – Он пахнет… уксусом?

      – Пропиткой. От жучков и моли. Да, немного похоже, – кивнул Пётр. – Выветрится.

      Вышли из комнаты, оставив девочку исследовать обновку – большой шифоньер ручной работы: двухслойная фанера, пятнашка доска, мелкие медные гвоздики, медная же фурнитура кустарного производства. В магазине такое не купишь, там дороже и проблемнее – середина шестидесятых, дефицит всего и вся, но дитя ещё не понимала этого, вот и радовалась покупке и обретению. А вещь была стоящая, сделанная на совесть, красивая, с фигурным основанием и таким же навершием – красота: два отделения – для вещей на плечиках и с полочками для тряпочек поменьше, и два огромных бельевых ящика внизу! Перину можно было спрятать! Вот и радовалась Ванда – есть чем похвастать перед подружками.


      – А где ваша младшенькая? – Пётр оглянулся в сторону спальни. – Спит?

      – Не время для сна – вечер уж. У соседки она, играет с Верочкой и Сашенькой, – Варвара подлила гостю заварки в стакан, добавила кипятка, придвинула вазочку с урюковым вареньем. – Анатолий своих привёл к матери, а наша увидела, в гости напросилась.

      – Я к чему спросил-то… – смутился немного, покосился на Владимира, хозяина. – Она прошлый раз мне просьбу на ушко нашептала, – улыбнулся, заметив удивление родителей девочки, – так и озвучила: «Этазерку с финтифлюфками». А вам не сказала? Хулиганка…

      – Ааа… это она мой разговор с Катериной слышала, должно быть, – сообразила хозяйка. – Катя про шифоньер узнала и сказала, что, мол, теперь и этажерку с финтифлюшками нужно обязательно, – рассмеялась негромко, вопросительно посмотрела на мужа.

      – Нужно, конечно… Но пока за этот заказ не отдадим полностью, что зря говорить?

      – Если вы подтверждаете заказ – возьмусь с удовольствием. Не будем с Николаем торопиться, потихоньку-полегоньку начнём тачать эти финтифлюшки, столбики, полочки, балясинки… А, Николай, не прочь повозиться с мелкотой на досуге?

      – Ну, если гнать не нужно, да не поступит какой-нибудь «горящий» заказ от армейщиков, – мужчина с удовольствием довыбрал ложечкой абрикосовое варенье из своей розетки, запил крепким чаем. – Не прочь, чего уж там. Делать вечерами порой нечего, только пить горькую…

      – Отставить «горькую»! – в шутку негромко гаркнул Пётр, строго зыркнув на Николая. – Работа есть и будет – не сорви заказ, коллега. Уважение клиентов легко потерять, не забывай.

      Не успел друг отреагировать, на кухню вошла соседка Катерина, ведя за руку Маринку.

      – Возвращаю. Я до своих пошла. Ждут уж меня.

      Варвара встала и вышла проводить подругу, а дочь поманил отец, посадил на колено.

      Гости тоже дружно встали, переглянувшись, попрощались, потрепали кудрявые русые волосики младшенькой.

      – До встречи, финтифлюшка!

      Девочка рассмеялась, стеснительно прижавшись к груди отца.


      Эту пару друзей: Николай и Пётр, знали давно селяне – практически одновременно все встретились на этом руднике ещё в начале пятидесятых.

      Николай Вересов раньше был неразлучен с другом по службе Иваном Силиным, вместе и приехали по найму, Иван был подрывником в шахте, Николай – токарь-фрезеровщик на авторемзаводе напротив. Даже жили в одной комнате в общежитии, пока Иван не влюбился в сероглазую учётчицу Лину Шушковскую, Элину по паспорту. Так друзья невольно отдалились, но продолжали видеться в компаниях, в столовой, кафе-чайной за кружечкой местного превосходного пива.

      А через полтора года после женитьбы с Иваном случилась большая беда – подорвался он при перевозке динамита – некачественный материал пришёл. Лина была на последних сроках беременности – родила на следующий день после трагедии дочь, которую Иван уже не увидел.

      Николай не оставил в беде молоденькую вдову, встретил из роддома, выбил несчастной комнатку возле клуба, навещал, содержал, теребил профсоюз и партком, требовал помощи от всех инстанций…

      Люди удивлялись преданности покойному другу, потом начали злословить, сплетни задымились по селу…

      Николай не стал терпеть – отметелил самых злобных мужиков, а на баб-сплетниц накатал жёсткие жалобы куда следует. Село враз зажало языки в известном месте, когда пару женщин увезли «воронки». Стало тише и спокойнее всем.

      А через год возле красавицы Элины появился Пётр Злобин, что приехал по разнарядке откуда-то с севера, слесарь-инструментальщик широкого профиля.

      Заметив, что новый знакомый пришёлся по душе женщине, Николай отступил в тень, наблюдая лишь со стороны за расцветающим счастьем новой семьи.

      Там уже на следующий год родился мальчик, теперь Лина была матерью двух детей: дочери Натальи и сына Александра. Наташа и Лина оставили фамилию отца и мужа – Силины. Саша уже был Злобин.


      Как бы там дальше всё сложилось – неизвестно, но, выслушав все слухи и сплетни, все досужие разговоры, неспешно разобравшись с прошлым жены, Пётр удивил всё село – пригласил Николая в общий дом – молодой семье накануне дали большой «финский» домик с мансардой. Вот в мансарду и пригласили жить бывшего друга и преданного семье человека.

      Николай думал не долго – скучал и по Лине, и по девочке, если честно. Прикипел сердцем, как говорят.

      Народ шушукался с опаской, попытались всё вывернуть в срам, но недостойные сплетни на корню вновь оборвали – улеглось быстро. Да, выглядело неоднозначно, но парторг на партсобрании кратко и решительно отрубил гнилые мысли в дурных головах:

      – Николай Вересов не гость и не срамник, он – простой подселенец, иными словами – квартирант. Ясно? В доме четыре жилые комнаты, семье с разнополыми детьми положены три, в четвёртую вселили жильца со стороны. Это мог быть любой одинокий или одинокая, это понятно? Больше сплетен не потерпим. Во все дома, где есть излишки площади, будем размещать подселенцев.

      Услышав о такой перспективе, семьи быстро сообразили, как не допустить коммуналки – нарожали деток! Ясли-сад с первого дня рождения и школа-десятилетка были укомплектованы сверх нормы – в две смены школьники учились!

      А парторг только ехидно улыбался, когда видел очередную беременную на улице, хмыкал в усы: «То-то, а то – “для себя, какие наши годы…”. Ага. Рожайте, не до сплетен станет сразу! Да и мужики на сторону не полезут, не до блуда будет – содержи-ка семью в пять-семь голов! Ещё мне скажете “спасибо”…»


      Было непросто, конечно. Жить соседом оказалось… больно. Нет, романтических чувств к Лине Николай не питал, но душа не находила покоя.

      Пётр постарался стать другом, вызвал на мужской разговор, спросил очевидное: «Почему один до сих пор?» Ответ убил: «Бессильный». Пётр едва выдавил тогда: «Война?», в ответ: «Она самая». Больше к этой теме не возвращался никогда, сочувствуя горемыке тридцати восьми лет: «Красивый, чернявый, в кудрях, статный, рукастый, при деньгах… НА тебе…»

      Стал со временем замечать, что Николай втихую спивается, долго думал, чем отвлечь, как остановить беду, так и додумался до вовлечения в своё хобби – изготовление мебели. Тогда было с нею трудно, вот умельцы и подрабатывали заказами.

      Николай отнекивался, обещал завязать с питием, срывался и… согласился. Понял, что тонет в пороке. Тогда Пётр взялся за него плотно, буквально в ученики поставил.

      – Ну, ты меня ещё поучи детей делать… – ворчал Николай.

      – Не будем о детях, вернёмся к нашим баранам, – Пётр не отступал. – Ты же железки тачаешь, а это дерево, у него свой характер…

      – Не клепай мне мозги, профессор! – фыркал. – Сам знаешь, прежде чем выточить из стальной болванки, часто тестируют на дереве профили…

      – Разговорчики в строю! – отбрил, перебив. – Держи мягче резак, металлист фигов… Стружку не ломай! Зазорчик… Карнизик тут не пропусти… Фасочка пошла… Прямой рез… Теперь косой… Заоваливаем…

      Так и втянул в мешкотное, маетное, но ароматное дело: из дерева и обрезков разных творить маленькое чудо – мебель и предметы обихода. Очередь быстро нарисовалась. Сами удивлялись порой.

      – Теперь, Николай, давай с тобой договоримся, – серьёзный Пётр тяжело вздохнул. – Если почувствуешь, что в тягость, что бесит, что дурь накатывает – не молчи. Я же понимаю, что твоя беда не спит, требует залить хотя бы изредка. Предупреди. Договорились?..

      – По рукам.


      Они так часто появлялись вдвоём, неся очередной заказ по адресу, что бабы ехидничали, шептались, шипели змеями:

      – «Мы с Тамарой ходим парой…»

      – Не, енти на санитаров не похожи. Энти – шерочка с машерочкой…

      – Точно! Угадала…

      – Не в бровь, а в глаз…

      А «шерочка»-Николай шёл и тихо напевал под нос что-то знакомое, замолкал, вновь принимался бормотать: «Словно сумерки, наплыла тень, то ли дождь, то ли день…**».

      – Что ты там всё лопочешь, друг?

      – Да вот, привязалась песенка… У кого-то недавно услышал на пластинке…

      – Пластинка, говоришь? Эээ… Так мы стол кухонный Шурке Малеевой доставляли на прошлой неделе… Там играл проигрыватель… Радиола… Ммм, погоди-ка… Конверт лежал на подоконнике… Вспомнил: ВИА «Поющие гитары»!
      – Спасибо! Куплю пластинку. Хорошая там песня есть…

      Не прошли и двадцати шагов, как Николай вновь замурлыкал под нос свою навязчивую мелодию: «Словно сумерки…».

      – Это надолго… – Пётр-«машерочка» лишь выдохнул поражённо.


      Пройдут годы.

      Дети вырастут, разъедутся по институтам, в большом старом доме останутся три взрослых стареющих человека, которые с годами отдалились друг от друга.

      Николай, понимая, что порок победил, пробьёт стену и выстроит с обратной стороны дома лестницу, сделает себе отдельный вход, чтобы семья Петра не видела его в неприглядном виде. Так и сопьётся, забросит хобби, вылетит с высокооплачиваемой и престижной работы (именно из-за его повышенной зарплаты и прилипла кличка «Колька-миллионер»), станет с временными стройбригадами калымить по району, опустится, часто будет валяться в канавах, пока однажды не простынет насмерть – почки откажут.

      Пётр будет бороться за друга, выискивать, вытаскивать, спасать, на что спасённый ответит лишь неприкрытой агрессией и злобой – алкоголь убьёт душу раньше тела. Судьба…

.               *Шутливое обозначение неразлучной пары – друзей или влюблённых.
.                cher –  «дорогой, милый»; ma chere –  «моя дорогая, моя милая», (фр.).
.                Производные на русский – «шерочка» и «машерочка».
.               **«Сумерки», ВИА «Поющие гитары», 1969 г., солист Е. Броневицкий.

                2026 г., июнь.

                Фото из личного архива: свинцово-урановый рудник (фабрика) справа, слева – авторемзавод. 60-е гг.