Судьбы. Неопалимая купина...

                НЕОПАЛИМАЯ КУПИНА…

      Шура опять горела палом! Эта напасть не первый год мучила её тело, сжигала огнём нечеловеческим, словно уже на земле наказывало за несмываемый и непростительный грех молодости. Только грустно и виновато улыбалась себе, глядя в зеркало по утрам, видя в отражении ввалившиеся неживые глаза цвета… смерти.

      – А то я первая это сделала… А спрос-то с меня! Почему не с него или с матери? Меня-то за что жжёшь?..

      Едва сдержав привычные и неотступные слёзы бессилия, тяжело вздыхала и вновь впрягалась в трудовую лямку – коровник ждать не будет: четыре утра – время первой дойки.


      Александра была красавицей по юности: стройная, высокая, ладная вся такая, потому мужики, едва ей стукнуло пятнадцать, начали головы сворачивать, слюни пускать, гладить масляными взглядами. Не отвечала, опускала чудные синие глаза с поволокой долу, прикрывалась густыми ресницами и длинными русыми вьющимися волосами, закрывалась платком по брови…

      – Куды нарядилася, трихоруба? В грех парней не вводи, паскудница! – свирепствовала мать Прасковья. – В кого только така выродилася? Словно подменила повитуха! Ишь, зенки выпучила! Долу их, в пол тольки смотри! Позор в дом не пущу! Удавлю собственными руками!

      А Шура и не знала, за что ругают – чиста была, аки ангел в людском теле, и мысли грязной не водилось в голове. Не с такой матерью им там родиться, тут бы просто выжить – строгая и набожная, она совсем ополоумела, едва старшая стала подниматься и превращаться в погибу мужскую.

      – Цыц, женщина! – рявкал, наконец, отец Савватей. – Блюдёшь – похвально, грызть не смей. Кака с неё будет польза в мужниной семье, ежели сожрёшь мозги до костей? Окстись! Не потерплю лютовства. Понюхаешь у меня ишшо кулака, аспидово семя…

      Супруга прикусывала ядовитое словцо на конце языка, угрожающе зыркая из-под низко надвинутого на глаза платка, косилась на скромно сидящую в углу кухоньки дочь, что терпеливо штопала рваньё хозяйственное.
      «Наказание, а не дочь. Сбыть срочно! Скоро шестнадцать – пора жениха искать», – муж заметил жёнины недобрые приглядки, решил оградить Шуру от злыдни.


      Как ни сторожили родичи девушку, охмурил её таки заезжий франт, обрюхатил, по факту – исчез. Кинулись тогда к председателю колхоза, мол, ваш специалист, пусть отвечает по закону или женится. Ничего не добились, отмахнулись от них, пригрозили оглаской. Что оставалось? Известное дело – к повитухе. А когда стало понятно, что не всё прошло гладко, сослали дочь к родичке с глаз долой. Так Шура стала сиротой при живых родителях.

      Давно это всё случилось…


      – Шурка! Твоя Зорька опять никого не подпускает! Зараза! Ведро опрокинула…

      – Бить не надо. Скотинка тепло рук и сердца уважает, а ты её по рёбрам черенком от вил… Скажи спасибо, что не лягнула…

      Крик, маты, смех, коровье мычание, зловоние, звук механической дойки, сальности водителя, пока таскали неподъёмные бидоны и фляги, окрики старшей по смене – как всегда.

      – Александра, плохо выглядишь. Спишь-кушаешь как? Может, к врачихе сходишь?.. – Черницына, старшая, заботливо всмотрелась в измученное лицо доярки. – Прости, но краше в гроб кладут… Ужас. Что болит-то?

      – Порядок. Не больше, чем всегда. Не переживай, Свет… Справляюсь. Мелочи.

      Поворчав и посопев, отстала – забот по горло. Перекинулась на парней-скотников, одёрнула ловеласа-шофёра, дала лёгкого шлепка практиканту – засыпал на ходу. Работа.

      Погрузив надой в тележку трактора, проводили всех по местам, стали мыть оборудование и стойла, покрикивать на скотников – медлили с выгоном коров, напомнили заскочившему на минутку ветеринару про бешеного Зевса – производитель и наказание всех и вся…

      – Юрьваныч, ещё раз он кого забодает или пырнёт рогом – засудим вас и его до кучи! – галдели разом, опасливо косясь в дальний загон – там уж свирепствовал бык-рекордсмен. – Давеча только чудо Наташку спасло – немного оцарапал икру! А мог и вену вскрыть!

      – Колю, слежу, анализ вот взял! – помахал пробиркой над головой. – Наблюдаем. Старайтесь не подходить близко. Видимо, прикормка не подошла, побочка. Я уже сообщил в район! – поднял руку, останавливая новый шквал ругани. – Сегодня-завтра должен приехать их специалист. Будем по итогу решать, что можно сделать. Убой – крайний вариант. Он столько стоит, что нас первых пустят под нож… – заворчал, грустно вздохнул, кивнул притихшим женщинам, прощаясь. – Пока!

      Под нос матерясь, закончили свои дела и разошлись по домам – в обед вторая дойка.


      Вечером Александра домой бежала со всех ног. Никого не видела, почти не соображала ничего, только одна мысль гудела в голове: «Успеть бы!..»

      Ураганом влетела на ступени домика, торопливо открыла, захлопнула с обратной стороны и задвинула засов. Вбежав в горницу, на ходу срывала с себя одежду, бросала на пол и по сторонам – не следила, некогда было. Обнажившись полностью, рухнула животом на крашеные доски пола и распласталась в форме креста, расставив руки, прижав ладони и щеку к краске. Последнее, что помнила – пушинка от одуванчика-козлобородника, перекатывающаяся по доскам прямо перед глазами…


      – Вставай, милая… Не снижается ведь… Подымись, прими таблетку… Слышишь, Шурочка?..

      Знакомый голос еле-еле пробился сквозь одурь-обморок. С трудом раскрыла глаза, увидела рядом чуни, очень примечательные. Удивилась: «Как у тётушки Агафьи! Только она такие умела шить! Гаша… Столько лет уж покойница…»

      – Шура, очнись! Беда случится!

      Привстала, побуждаемая голосом, увидела воочию тётю: вся в белом, седая, родная.

      – Тётушка…

      – Прими таблетки сейчас же! Едва добудилася тебя… Пора мне… – уже ветром прошелестела и… пропала.

      Захлебнувшись слезами, доползла до тумбочки, достала из ящика привычный «блок» – ацетил-андипал, проглотила, на коленях поползла на кухню за водой. Запив, села на полу, опершись на тумбу стола, заплакала, вспомнив далёкое прошлое…


      – Это почто тебя сеструха моя сводная ко мне приставила-то? Аль в отместку, что мужа ей хорошего сосватала? – серьёзная зрелая сухопарая женщина осмотрела тощую бледную девушку перед собой. – Так иль с цедулкой прислала?

      Опомнившись, Шура достала из узелка письмо от семьи.

      Кивнув на табурет у печки гостье, женщина взяла бумагу, подошла к керосиновой лампе, опустила с головы на нос допотопные очки в проволочной оправе и принялась по слогам тихо читать. Пару раз перечитала, хмыкнула и… сожгла пасквиль. Села напротив потерянной девочки, присмотрелась.

      – Рассказывай, как есть. Я в мёртвые буквы не верю, мне живое слово дороже, оно и есть от Бога.

      Выслушав безмолвно короткий рассказ племянницы, тяжело вздохнула, покачала головой, перекрестилась на образа двумя перстами, вновь крепко задумалась. Очнулась нескоро.

      – Оставайся. Жисть моя суровая, простая, без лишних слов. Готова слушать и подчиняться? – увидев согласный кивок русой головы, облегчённо выдохнула. – Добро пожаловать в мой дом. Здесь Бог правит и советует. Слушай Его и ты.

      Так Шура и оказалась в той далёкой глухой деревеньке надолго, невольно учась жить по-другому, по-новому, по-божески. Возрождалась из пепла обмана и наветов, освобождалась от гнёта деспотичной матери, даже верить, доверять училась с нуля.

      Агафья была бобылкой по собственному желанию, старалась никого не осуждать и не судить – есть судия и повыше, этим и спасла от рокового шага родичку, которую Бог послал в тот вечер. Сторожила поначалу, чтобы дурного чего не учудила, не наложила на себя рук после предательства мужчины и родни. Осуждала только в мыслях: «Дитя не пожалели, убили, ироды!»

      – Ты на мать не серчай особо. Ты ведь была её единственной надеждой на продолжение рода, понимаешь?..

      – Есть Марийка и Степан ведь… – удивилась Шура.

      – Есть то они есть, да только впустую всё… Не продолжат они. Никто из них.

      – Почему?

      – Пустые оба. Стёпка-то в пять лет свинкой переболел тяжко, а эта хворь опасна для мужчин, понимаешь? – увидев отрицательное покачивание головы девушки, вздохнула, сердясь: «Даже о таком Парашка не рассказала! Вот злыдня, а…» – Огневица его несколько дней палила. Вот и сожгла его… будущее. Не сможет он теперь дитя породить – выхолощенные они у него…

      Шура задумалась, поняла, покраснела, кивнула.

      – А Маняшка… «Краски» ведь так и не пришли? – дождавшись отрицания, выдохнула. – И не придут, сроки все вышли. И она бездетная выходит… Вот такие пироги с бесенятами… Прости Господи! – торопливо перекрестилась на иконы. – Это Параше наказание за язык её поганый! Я предупреждала ведь не раз: не прикусит его – дети расплатятся. Так и вышло. А тут ещё и с тобой такое… Не могла же она не понимать, что нельзя ещё один грех на душу брать – детоубийство! И тебя в грех вовлекла, окаянная… Все мы теперь отмаливать его будем… И тебе достанется, ох, и нахлебаешься ты…


      Теперь, спустя тридцать лет, горевала Александра, словно вчера всё случилось: короткая вспышка-любовь, беременность, холодные глаза парня, свирепая мать и… ледяной холод медкабинета, кусок её плоти на поддоне, пустота и ужас…

      – Досталось, Гашенька… Хлебаю черпаком… Так и мотаю слёзы на кулак всю жизнь. Кому пустая нужна? Только развлечься… Не желала такой жизни я… Не хотела… Теперь вот сгораю за грех тот заживо…


      То лето было очень сухим и жарким! Коровы сходили с ума от оводов и слепней, доярки и сами с ними с радостью лезли в мелкую речушку Олюшку, сидели в тёплой воде часами, отдуваясь от надоедливой кровососущей мошкары.

      – Девки, все поголовно: и с выменем и с похожим агрегатом! Обед скоро! Вылазь по команде!

      Павло-пастух хулиганил, играл в рожок, бегал зайцем по поляне, подмигивал мокрым бабам, что охотились на него с дудками лопуха и плётками кувшинок-кубышек.

      – Берегите титьки! Они дюже слепням ндравятся! Особливо мокрые…

      Невинное лето и время, минутка свободы и отдыха. А через полчаса вновь дойка, коровы, вой доильных аппаратов, вонь, сальные шутки… Жизнь.


      – А иде опять Ляксандра? Убёгла ужо? – сторож Макарыч подслеповато осматривал стайку доярок. – Я ей полянику набрал тут… Она уж дюже её любить… – протянул кузовок ближайшей женщине, втолкнул в руки. – Найди и передай. Скажи, от Макарыча, мол. За молочко скажи моё благодарствие. Вкусное у её Зорьки оно…

      – Я чо, почтальон? А где «пожалуйста»? – взвилась вихрем рябая баба.

      – А я не просил, а приказал, – прищурил мстительно мудрый серый глаз. – Я ить ишшо вижу, есть чо про тебя Михасю порассказать, Верка-дверка…

      – Да шутю я! Шутю! Отнесу, – вмиг осеклась, прижала кузовок к животу. – И взаправду пропала. Девки, айда до Шурки! Зайдём в сельпо, конфект прикупим чуток, на чай напросимся…

      Попрощавшись со стариком, гурьбой двинулись к магазину – ещё не закрылся, всё выручку сшибают.

      – Топайте-топайте! Да ум не прохлопайте, бабёшки-дурёшки… – проворчал старик, посмеиваясь в седые усы. – Ишь, как ринулись, давненько не гостевали, видать. Хорошее дело Богу в радость. Навестите Шурочку. Несчастная она…


      В магазине подзадержались, прихватили ещё и селёдочки с немудрящим винцом, уж по вечерней мгле подошли к дому Александры.

      – Тю… Темно! Спать увалилась уже? Разбудим! Шурка! Шурик, открывай!..

      Сколько ни стучали, ни заглядывали в окна – без ответа.

      – У меня сердце зашлося даже… Девки, бедой пахнет… Не может человек не слышать наш балаган. Уж и пьяный бы проснулся… – Галина остановила шум и гам сотрудниц, уставилась на всех испуганными глазами.

      – И то верно. И взаправду ведь… К председателю?..

      Поступили проще – сбегали к ближайшему дому и привели мужика с топором.

      – Ну, бабы, ежели что – сами в ответе будете.

      Подумал-подумал, опустил топор, подёргал дверь, хмыкнул и… пошёл к окну. Пощупал, потряс и с лёгкостью продавил, придержав стекло – лето, одинарная рама, не поранился даже.

      – Ты… Тома… полезай. Ты самая маленькая.

      Хихикнув по-девичьи, миниатюрная Тамара с помощью подруг влезла в распахнутое небольшое окошко и пропала. Дверь изнутри открыла нескоро, на лице-полотне были только чёрные глазищи, наполненные ужасом.

      – Там… Она там… – остановила мужчину, что ринулся первым, покачала головой. – Нельзя тебе. Она неприбратая совсем… Потом… Зови участкового…

      Постояв, мужик кинулся в темень, а бабы ринулись вслед за Томой в дом.

      Когда вошли в горницу, Тамара включила свет – зажмурились все, ослепнув после темноты улицы. Когда раскрыли глаза, в едином порыве ахнули, заголосили, зажали рты руками.

      На чистом крашеном охрой полу, лицом вниз, лежала нагая Александра, раскинув руки в стороны – крест. Вокруг неё ореолом угольно чернел пол, будто горел, но тело было нетронуто, даже не закопчено.

      – Неопалимая купина… – поражённо выдохнул кто-то из женщин и зашёлся в тоскливой, протяжной народной заплачке…

                Июль, 2026 г.

                Фото из Интернета: ясенец эфироносный едкий.