Ключ от перехода. Гл. 24

начало:http://proza.ru/avtor/sovka72

А наутро пошёл снег. Первый снег в этом году… Он слепил своим целомудрием и, распятый на белоснежной постели город, ещё вчера скучный и слякотный, выглядел сегодня умиротворённым и торжественным. Наверное, случится что-то хорошее... Так хочется чего-то хорошего! Жаль век его короток и скоро на нем появятся мелкие горошины, оставленные лапками осторожных кошек, что крались по крестикам птичьих следов, а после он будет безжалостно вытоптан спешащими на работу ногами, раздавлен колёсами машин, и постепенно растает, а его место займут грязные лужи. Вот так и у людей. Хорошее не может длиться долго. Саднящее чувство близкой утраты не покидало меня и после некоторых раздумий я набрал Алкин номер.

Я не поехал к Алке. Я поехал к отцу.
* * *
Я шёл по припорошенной снегом тропинке, глубоко вдыхая свежий деревенский воздух. Он тут какой-то особый, сладкий, со вкусом родника и сосновых шишек, с ароматом пирогов и топящихся печек, такой родной и уютно домашний и, кажется, что именно здесь всё непритворное и верное, без злобы и фальши, духовное и живое, здесь, где человек может быть по-настоящему счастлив. От нахлынувших воспоминаний о тёплом доме, где пахло всегда чем-то вкусным, у меня защипало в носу. Родители сюда приезжали ранней весной и уезжали глубокой осенью, почти под зиму, когда снег покрывал землю. Это уж потом, после маминой смерти отец перебрался сюда насовсем, оставив тяжкие воспоминания в городской квартире. Он говорил, что здесь, на природе, среди людей, ему легче.

Я помнил, как мама хлопотала на кухне, а отец зазывал меня в свою сокровищницу с рыболовными снастями и, глаза его блестели, как у ребёнка, когда он открывал коробочки со всякими крючочками, разноцветными блёснами, поплавками и приманками, и много-много с чем другим. А потом расспрашивал меня о семье, работе, сожалел, что я приехал один: «а Димка уже большой парень, поди», сетовал, что я бываю так редко, а: «мама совсем плоха, хоть и не жалуется никогда»… Уезжал я от них с щемящим от стыда и жалости, сердцем и всякий раз давал себе слово каждую неделю бывать у них, но каждый раз нарушал его.
В те редкие дни, когда я приезжал к ним, мы выбирались на рыбалку. Вставали рано, когда чуть забрезжит рассвет. Мама давала нам тормозок с едой и термос с горячим чаем, и мы шли к нашей речке, где потихоньку собирались местные рыбаки. Они приветственно жали мне руки, дружески хлопали по плечу и считали меня большим человеком, честным и справедливым, который выбрал себе такую опасную, но нужную профессию, как борьба с преступностью…

До боли родной дом. Всё тот же зелёный забор с почерневшей от времени некрашеной калиткой. Когда-то отец красил забор и зелёной краски не хватило. Он всё собирался купить, а потом умерла мама и калитка отошла куда-то в «неважное».
Сердце сжалось и сделалось маленьким, как теннисный мячик и молоточки застучали в висках… Я толкнул калитку. Она оказалась незапертой, как и всегда, и скрипнула как-то жалостно, словно всхлипнула… Отец сидел на крыльце в своей неизменной чёрно-белой овечьей безрукавке и валяных чунях. Отрешённо глядя куда-то вдаль, он даже не обернулся, когда я зашёл.
Из будки выскочил Сенька – западно-сибирская лайка. Я купил его совсем крохой вскоре после смерти мамы, чтобы отцу не было так одиноко. У щенка был волчий окрас, и отец тогда ещё подумал, что я принёс ему волчонка. С возрастом Сенька всё больше становился похож на волка, если бы не пушистое колечко хвоста. Отец сильно привязался к нему, везде брал с собой, и на рыбалку, и в лес, и никогда не сажал на цепь. Пёс жил в доме, а будка была, так, на лето. Сенька залаял и подскочил ко мне.

Отец вздрогнул и оглянулся: «Не бойтесь, это не волк! Сенька не кусается, это так…для порядка», - он улыбнулся, - и обратился к собаке, - «Место, Семён!»

Но Сенька будто оглох, он вертелся возле меня, виляя хвостом и лизал мои руки. Я потрепал его за холку и сказал: «Хороший, хороший мальчик!» И Сенька завизжал радостно, припав к моим ногам.

Отец повысил голос, сделав вид, что сердится: «Семён, кому сказал! На место!»

Сенька, поскуливая, нехотя отошёл от меня и направился к будке, лёг возле неё и не сводя с меня пытливых карих глаз, всё также виляя хвостом, готов был сорваться с места.

Отец встал.
- Здравствуйте! – поприветствовал он и, видя мою нерешительность, толкнул дверь, предлагая зайти, - Проходите, пожалуйста, в дом.

- Здравствуйте! – я прятал от отца глаза, пытаясь, подавить смятение.

- Вы не пугайтесь, Сенька у нас добрый! – извиняющимся тоном начал отец, когда я вошёл в дом, - Обычно он не подходит к незнакомым, но вам он почему-то обрадовался. Знаете, дети и собаки чувствуют людей… Наверное, вы – хороший человек.

Мне было больно видеть его, и я не знал, что сказать и лишь глупо улыбался.

- Вы, наверное, из водоканала? Я заявку оставлял на замену счётчика. Вот, пожалуйста, здесь счётчик… А я сейчас за платёжками схожу.

- Нет, я не из водоканала, - я замялся, не зная, как сказать, - В общем, я знакомый Бориса. Хороший знакомый. Он мне много рассказывал про вас… Вот я и решил вас навестить.

Отец сразу как-то обмяк, глаза его заволокли слёзы и он, достав из кармана платок, стал стыдливо утирать их.

- Простите, не расслышал ваше имя.

- Меня зовут Серафим. Я – друг вашего сына, - насмелился я.

Он внимательно посмотрел на меня, сощурил глаза, будто силился что-то вспомнить и мне стало как-то неуютно и даже тревожно от этого взгляда. И вдруг он просиял: «Здравствуйте, доктор!»

А моя душа тут же ушла в пятки.
- Мы с вами знакомы разве?

- Да! – обрадованно воскликнул он. – Два года назад, помните? Я видел вас на обходе. В больнице я лежал, с инфарктом.

Я улыбнулся и сделал понимающее лицо.

А он продолжал: «Конечно, откуда вам помнить, нас сотни таких … А вот я вас запомнил.» - он поднял руку и подёргал себя за волосы, - «Необычно очень…».

«Вот оно что…».

- А вы, оказывается, сына моего знали… Кто бы мог подумать! Вот уж, поистине, земля круглая.

«Круглая, да… Ах, если бы ты знал, папа, кто перед тобой!»

Мы помолчали.

- Как вы себя чувствуете? – мне было тяжело обращаться к нему, как к чужому.

Он махнул рукой: «Нормально… Я – что? Возраст есть возраст. Это молодые жить должны…» – он болезненно скривился и вновь воцарилась пауза.

- Вы знаете, я почему-то задержался на этом свете… Сначала жена, а потом…вот…сын…, - он судорожно вдохнул, будто ему не хватало воздуха, - Нельзя так. Несправедливо… - он снова помолчал, - Боря у нас был поздним ребенком. Жена родила его в тридцать пять. Никак не получалось всё по молодости, мы уж и не надеялись… И вот – счастье.

Я молчал, понурив голову, а он продолжал.

- Когда Ладушка ушла… Ладушка - так я звал свою жену, простите. Лидия её звали… Лида. – он достал из кармана платок и промокнул увлажнившиеся глаза.

«Я помню, папа. Я ничего не забыл». Сердце сдавило. «Какая же я сволочь!»

- В общем, когда Лидочка ушла, я переехал сюда. Мы с Борей как-то отдалились. Почему и сам не знаю… Но это я виноват… Зачем уехал? А здесь он редко бывал. Да и когда ему? Вы же сами знаете, работа у него очень ответственная, бывает, что и в выходные работает. А вот у вас профессия просто замечательная! Это так благородно - жизни спасать. Боря вот тоже спасал… Но это не то, конечно. Лучше бы он врачом стал. Может, тогда… - он не договорил и вздохнул тяжело, - А ведь я не был на похоронах, мне не сказали. Я тогда в больнице лежал. Нет, ничего такого, просто плановое обследование. Ох, как я виноват перед ним!

«В больнице… Прости, отец. Не ты виноват, это я виноват, подлец!»

- А на кладбище я был, конечно. После уж был… Светочка приезжала с Бориным другом – Павликом. Вы знакомы с ним?

Я помотал головой.

- Жаль, он хороший, верный друг. Они с детства вместе. Вот они и свозили меня к Боре. Потом мы и Ладушку зашли проведать… Она там же похоронена, недалеко. Жаль, что Димочку с собой не взяли, давно его не видел. Он уже большой, наверное…, - он снова утёр набежавшую слезу. – А у вас и семья есть?

Я кивнул.

- А детки?

Я снова кивнул: «Двое. Миша и Маечка».

Он печально улыбнулся и затих, а я не знал, что сказать, и мы молчали. А после я засобирался неловко.
Провожая меня до калитки, отец вздохнул: «Я ведь совсем один остался. Конечно, есть ещё внук...сноха… Вот только раз они у меня и были… Да, что там теперь!» - он махнул рукой и посмотрел на меня страдальчески, - «Может, навестите, когда старика? Хотя, времени у вас, наверное, нет…».

Я пообещал бывать у него, как только представится возможность. Он покивал соглашаясь, наверное, думая, что я больше не приду, и вдруг сказал то, от чего я похолодел: «А я ведь жду его. Каждый день жду, каждую ночь... Каждую минуту жду… Вот-вот он постучит, войдёт в дом и скажет: «Привет, пап!». Мы обнимемся, а потом сядем пить чай. Я не закрываю двери, потому, что боюсь не услышать стука. Никогда. Даже ночью. Я не видел его мёртвым, я помню его живым. И я всё ещё жду его.».

* * *
Я шёл и знал, что он смотрит мне вслед и еле сдерживался, чтобы не разрыдаться. Мне хотелось вернуться к нему и сказать, что я жив, вернуться, чтобы обнять его. Пить чай с черничным вареньем, а после идти и перебирать его рыболовные снасти, и чтобы глаза его вновь заблестели, как его любимые блёсны. А утром мы с ним рванём на рыбалку. Возьмём еды и термос с горячим чаем. Ещё тепло, ещё можно. И будем с ним сидеть на берегу, и позовём его товарищей и скажем им, что всё это неправда и наш Боря жив. Он жив, но стал другим и у него тоже благородная профессия, он врач и спасает людей. И они, конечно же, примут меня, и снова будут пожимать мне руки и хлопать по плечу, говоря добрые слова.
Я ехал в электричке и снова думал об отце. Думал о том, что еду сейчас туда, где меня ждут, где мне рады сегодня и будут рады завтра. Милый, добрый старик... Он совсем одинок... Один на один со своей бедой. Я уехал, а он остался и, наверное, смотрит сейчас в окно и ждёт того, кого ждал всегда.



продолжение: http://proza.ru/2026/08/21/1856