Чужая боль. 14 часть. Ах, Сочи...

Вернувшись домой раньше предполагаемого, Дмитрий снял и аккуратно повесил пиджак на высокую спинку стула. Туда же отправились брюки, и тихонько, словно боясь кого-нибудь разбудить, лег в кровать.  Происшествие утомило его, испортило настроение Галке, расстроило намеченные на вечер планы. Да он, кажется, нервничает?

Дима вспомнил лицо своей невесты (теперь он иначе даже мысленно не называл Галю), и оно озадачило его: несколько раз ловил на себе молодой офицер  пытливый огорченный взгляд девушки, ее желание о чем-то спросить, но на его вопрос "Что, Галя?" она только качала головой и отводила глаза. Потом, сказавшись уставшей, махнула на прощание рукой.

-  Не робей, Димон! - хохотнула Надежда. - Мы ведь тоже барышни. Если надо, заменим твою ненаглядную. Да, девчата?
-  Не цепляйся к нему, Надь, - попросила Зоя. - Он сегодня просто молодец! А на Галку не обижайся, Дим! Ты же знаешь, как она крови боится. Вспомни, на анатомии проходили большой и малый круг кровообращения, так она сознанье потеряла...
-  Ладно, пойду и я домой, подруги! - встала Надька. - На работу завтра, а автобус первый в семь утра... Привет никому не передать в районе? - повернулась она к парню. - Я ведь там теперь всех знаю, могу поспособствовать.

Весь вечер Дима чувствовал, что Надька замышляет какую-то провокацию, и сейчас ее слова насторожили парня, но он невесело пошутил:

-  Передай, конечно! Вокзалу!

От  дома Серебрянских он ушел последним, надеясь, что невеста ушла потому только, чтоб разошлись подруги, и они, наконец, остались  наедине. Но ждал он напрасно. Дом невесты спал.

Поднялся легкий ветер, запахло дождем, и Дмитрий отправился восвояси.  " А Надька что-то знает", - мелькнула и тут же исчезла непрошеная мысль. Напряжение этого вечера брало свое. Парень торопился домой: он буквально засыпал на ногах.

Подоив и выгнав корову в стадо, Пелагея Марковна узнала о страшном горе в семье Борзенковых. Войдя в свой двор, она торопливо поднялась по ступенькам и открыла дверь в прихожую. Тихо. И муж, и младший сын спокойно спали каждый в своей постели. На цыпочках, боясь разбудить своего любимца, прокралась женщина к своей комнатушке, где мирно похрапывал вернувшийся вчера от Петуховых  пьяненьким муж.

-  Федя, Федя! - стала она трясти  за плечи мужа. - Проснись!

Храп прекратился. Федор Ильич поднял голову и долго смотрел на жену, очевидно, путая сон с явью.

-  Ну, чего тебе? - увидев ее перед собой, спросил недовольно.

Заметив, что муж проснулся, Пелагея Марковна попятилась к двери, маня его рукой.

-  Вот курица! - ругнулся тот, ища брошенные вечером рядом с кроватью штаны. - Бродит, как привидение... И чего тебе не спится? Выгнала корову, ложись на час-другой, - беззлобно бормотал он, глядя на жену.

Та опять поманила  его за собой, приложив палец к губам. Федор Ильич, покачиваясь, шел следом, недоумевая, что Пелагее от него надо в такую рань. Спустившись по высоким ступенькам, он задержался на последней, споткнувшись о собственный тапок, и чуть не свалился в кадку с водой, стоявшую рядом с крыльцом.

-  Мать твою в кочерыжку! - не благим матом заорал хозяин и со злостью подфутболил подвернувшуюся под ноги рыжую курицу. - А все ты со своими тайнами! - набросился он на жену. - Ну, говори, чего звала, заговорщица хренова?

А сам уже умывался прямо в кадушке, обливая свой темно-коричневый от солнца мускулистый торс. Голова его с пегими всклокоченными волосами то и дело ныряла в воду, расплескивая ее по сторонам. Штаны у пояса совсем намокли.

Пелагея Марковна смотрела на мужа из-под надвинутого почти на глаза штапельного цветастого платка. Маленькая, сухонькая, она по-прежнему любила Федора, прощая ему и нередкие выпивки, и, порой, незаслуженные обиды. Да и как его было не любить? За всю их долгую жизнь ни разу не поднял он руки на свою робкую верную жену.

Искупавшись в кадке с водой, Федор поднял голову и поймал принесенное женой полотенце.

-  Штаны-то, вон,  измочил, Федя, - заметила ему жена, и остроносенькое лицо ее осветилось улыбкой. - А у нас-то  в деревне горе, Федечка! - заголосила вдруг Пелагея, вспомнив, зачем позвала мужа.
-  Еще какое горе! - ответил тот, растирая полотенцем плечи. - Голова гудит, спасу нет! Пойду-ка я, наверное, опохмелюсь у Петуховых! Ты, небось, ни грамма не дашь? А голосишь чего? С коровой что-то?
-  Голова твоя непутевая! Только и можешь о выпивке своей толдонить! - заругалась на мужа Пелагея. - Горе в деревне-то! Горе! У Борзенковых мальчонку застрелили!
-  Из армии, что ль, телеграмм пришел? - крякнул Федор Ильич и присел на нижнюю ступеньку крыльца.
-  Из какой армии? Из какой армии?! - всплеснула руками жена. - Женика ихнего Лешка Бедняков из "бердана" застрелил!
-  А где он его взял-то? Рази у "Бедняка" было ружье? - растерянно спросил сразу протрезвевший Федор. - Да, вроде, было! - делая ударение на последнем слоге, задумчиво произнес он. - Ну, а Лешка-то откудова его взял? И патроны? Я сам лично как-то был у них, - стал припоминать прошлое хозяин дома, - и видел ружье... Оно же у них завсегда незаряженное висит...
-  Значит, зарядил он его, паразит! Зарядил и уехал на Шалаши, а пацан, может, перед ребятами похвалиться хотел, - строила свои догадки Пелагея Марковна. - А наш-то Митя со своей невестой спасали мальчонку, да, видать, рана та была дюже глубокая...
-  Слыхали новость? - вошел во двор старший сын Уваровых, Анатолий, живущий по соседству с Борзенковыми. - Вижу, что слыхали...
-  Ну, чего мы на дворе-то? Пойдемте во времянку, - поднялась со скамейки, врытой под яблоней, мать. - Там и поговорим. Вон, автобус пошел. Что-то он рано сегодня...
-  Ну, что там, сынок? Иван-то знает? - тронул за плечо сына Федор.
-  Знает уже. Еще ночью Головлев на пасеку ездил, сперва на Шалаши заехал за "Бедняком", потом к Ивану поехал... Убивается дядька Иван... А что Димон? Спит еще? Хвалит его участковый.
-  А Татьяна-то как, сынок? - спрашивала мать, наливая в трехлитровую банку молоко. - Заберешь домой, пока тепленькое... И причем тут Митя?
-  Ой, - покачал головой Анатолий, - тетка Таня никого в дом не пускает. В спальне закрылась и лежит рядом со своим Жеником. Даже дядьке Ивану не открыла... Мальчишку до больницы не довезли, по дороге умер, а в больницу-то все равно надо! В морг его хотели, вскрывать же нужно, для следствия - пояснил сын. - Так Татьяна там всех на ноги подняла. " Не дам, - кричит, - мальчика моего резать! Что ж вы за изверги такие?! Один паразит застрелил, а вы еще - резать?! Не дам!"
-  Не резали, стало быть?  - смахивала слезы полотенцем, которым только что вытирался муж, Пелагея Марковна.

Сын покачал головой.

-  Витька Еськов рассказывал, что забинтовал Димка рану, все правильно сделал, кровь остановил, но рана в живот, батя, сам понимаешь... А Галка-то Димкина на море поехала, - сменил тему Анатолий, - сам сейчас видел их с Тимохиной, в автобус садились...
-  Как - "на море"?- уставилась на него мать. - Ить мы в пятницу свататься собрались. Сами Серебрянские день этот назначили. Как же без невесты?
-  Сам удивляюсь, - ответил старший сын. - Может, Димка проснется, все и расскажет? Может, сами молодые день перенесли? Пойду-ка я, разбужу его.
-  Не надо, не буди его, сынок, - попросила мать. - Он лег-то, поди, на рассвете. Пускай еще поспит.
-  Ладно, будить не буду, - улыбнулся Толик. - Посмотрю просто, вдруг не спит уже, - и, поставив сбитые "рабочие"  ботинки  на нижней ступеньке, поднялся в дом.

Старший из братьев вошел в большую спальню, где когда-то помещались все четверо сыновей Уваровых. Обняв подушку, сладко спал самый младший из них. Коротко остриженные волосы Димки золотил скользящий по подушке солнечный луч. Вот он пробежался по губам парня, и тот спокойно улыбнулся во сне, пробормотав что-то бессвязное. Покой и радость были разлиты по всему красивому лицу брата, и Анатолий подумал, что Дима, наверное, ничего не знает об отъезде невесты, или, наоборот, они все обговорили вместе, поэтому так безмятежно и спокойно он спит в своей холостяцкой постели.

Нет, он не стал будить брата, потому что еще не забыл, как сладок на рассвете сон в родительском доме! И если даже Димка не знает об отъезде Галки, пусть узнает об этом попозже!

Тихонько, чтоб не разбудить Дмитрия, Анатолий вышел из комнаты.

Не дожидаясь вечера, жених Гали Серебрянской войдет в дом невесты и потребует объяснений от матери девушки. Варвара Семеновна, удивленная резким тоном парня, отвечать на его вопросы откажется.

-  Знаешь что, Дима? Решайте-ка все свои вопросы сами! Мы с отцом свое согласие на ваш брак дали? Дали! А что у вас произошло потом,  ни я, ни Павел Андреевич не знаем.
-  Что произошло? Когда? - простонал в ответ ничего не понимающий молодой человек. - Может, кто-то приходил? Не могла же она вот так внезапно уехать на море и забыть о свадьбе, обо мне?!
-  Конечно, приходили Галины подруги. Сначала Надя Щукина пришла, они закрылись в комнате, о чем-то шептались, потом надумали в район поехать, - вспомнила вдруг Варвара Семеновна. - Главное, что она не собиралась ехать... Может, Надя ей что-то сказала? Она ведь известная балаболка!
-  Но меня, своего жениха, она могла поставить в известность о своей поездке к морю?
-  А вчера она тебе ничего не сказала?
-  Вчера мы всю ночь только о выстреле и говорили...
-  Да они и поехали всего на недельку, - успокаивала расстроенного парня Варвара Семеновна. - Вот приедет, и все образуется. Вы поговорите...
-  О чем? - перебил мать невесты Дмитрий. - О чем теперь можно "поговорить"? Разве могут у моей будущей жены быть от меня какие-то тайны? - глухим голосом спросил он.
-  Какие тайны, Дима?
-  Любые! У нее не должно быть, не может быть от меня никаких тайн! Она все свои поступки должна согласовывать со мной!
-  А у тебя нет никаких тайн от нее, парень? - вышел в коридор, где говорила жена с будущим зятем, Павел Андреевич. - Ты обо всех своих поступках ей рассказал?

Дмитрий резко поднял голову.

-  Да, она знает обо мне все, что должна знать! - он резко встал. - Я думаю, нам уже не о чем с ней будет говорить! У меня тоже есть своя гордость! - и вышел, громко хлопнув дверью.

Чем быстрее увеличивалось расстояние между возлюбленным и едущей к морю девушкой, тем крепче была уверенность, что расстались они навсегда.

Каждый год будет приезжать к родителям в отпуск Галина Серебрянская, но ни разу не столкнет ее судьба с Дмитрием, словно давая возможность совсем забыть о его существовании.

Единственным человеком, которому доверила Галина свою тайну, оказалась Роза Нестеровна, приехавшая в Сочи из столицы Украины. Киевлянка прибыла отдыхать с мужем, городским прокурором. Но тот загорал в мужской компании, и Роза, находясь среди обычных отдыхающих, познакомилась с красивой девушкой, постоянно грустной и одинокой. Нет, она отдыхала с подругой, но даже в общении с последней видела Роза, как одиноко и неуютно тоненькой синеглазой Галочке. И решилась женщина узнать причину ее постоянной грусти.

-  Галочка, мы уже несколько дней плещемся в море, лежим на солнышке, даже едим в одном кафе, но я ни разу не видела, чтоб ты смеялась. Почему? Посмотри вокруг: море, солнце, прекрасная погода, а ты грустишь. На море надо радоваться! Посмотри, как же здорово вокруг!
-  Конечно, здорово, - согласилась девушка и легла на спину, закрыв лицо недавно купленной косынкой с надписью "Черное море".
-  Спряталась? - засмеялась смуглая от природы киевлянка, тряхнув каштановыми волосами. - Ну, прячься, если тебе так удобнее. А я все равно любуюсь твоей гладкой кожей... Она у тебя прямо шелковая... Не то, что у меня.
-  Сколько вам лет, Роза Нестеровна?
-  Тридцать шесть. Почему ты спросила?
-  Потому что я не вижу никакой разницы между моей кожей и вашей, более того, я завидую вам: вы вся - прямо шоколадка!
-  И ты будешь такой через неделю!
-  Да нет у меня этой недели. Мы приехали на десять дней, осталось пять...

Сама не заметив, как это случилось, Галя Серебрянская рассказала новой знакомой о том, что ее мучило, рассказала и о своей близости с Димой.

-  А мама твоя знает об этом?
-  Нет-нет, что вы! Да она просто убьет меня, наверное! А скажите, Роза Нестеровна, - начала было Галя, но женщина ее перебила.
-  Знаешь, что, дорогая моя, я, конечно, старше тебя, но не настолько, чтоб не понять. Поэтому зови меня просто по имени и давай перейдем на "ты", хорошо?
-  Хорошо, - улыбнулась девушка, подставляя солнцу шею. - Скажи мне, пожалуйста, Роза, можно ли было забеременнеть в моем случае? Или для этого нужно часто заниматься любовью?
-  Можно, конечно! Хотя - кто знает! Мы вот с Иваном Прокофьевичем живем почти пятнадцать лет, а деток нам Бог не дал... Не хочешь этого ребенка, если он будет, конечно?
-  Не хочу!
-  Не бойся, дорогая, ребенка может еще и не быть, - она помолчала. - А ты хорошо подумала? Может, простишь своего Диму, ведь ты же любишь его? Знаешь, в жизни всякое случается, и надо уметь прощать.
-  А я вот не умею и учиться этому не хочу! Господи, а если вдруг я... Меня же мать убьет!

-  Послушай меня, девочка! Мне тридцать шесть лет, и я точно знаю, что никогда не смогу иметь детей: последствия раннего аборта. А вот если ты родишь здорового ребенка, мы с мужем усыновим его, - говорила она на следующий день. -  Я все обдумала. Чтобы мама твоя ничего не узнала, тебе нужно перевестись на заочное отделение и переехать в Киев. Иван Прокофьевич и работу тебе найдет, и с общежитием поможет, а там - как Бог даст!
-  Вы... ты думаешь, что из этого что-нибудь выйдет?
-  Абсолютно в этом уверена!
-  А как я узнаю, что беременна?
-  Какая же ты еще маленькая, Галочка! - засмеялась Роза. - Ну, во-первых, если ты, и вправду, "залетела", в следующем месяце у тебя не будет месячных. Раньше бывали задержки?
-  Нет, никогда. Строго день в день: седьмого числа у меня начинаются...
-  Вот и прекрасно. Значит, если их не будет в августе, можешь приезжать в Киев.
-  Мне стыдно посвящать в это твоего мужа. Я его боюсь. Он такой суровый.
-  Совсем он не суровый. Да, он старше меня, работа у него идиотская, поэтому и вид такой неприступный. Уверяю тебя: он нормальный человек, добрый, веселый.
-  Прости, Роза, а ты где работаешь?
-  В парикмахерской "Салона красоты".
-  Получаешь прилично?
-  Галочка, - засмеялась собеседница девушки, - я работаю ради удовольствия. Основные деньги в семью приносит муж, а моих хватает только на карманные расходы!
-  Ты знаешь, я, наверное, отсюда в Москву поеду и сразу переведусь на заочное отделение, а то перед началом занятий столько всегда колготни всякой.
-  А если никакого ребенка не будет?
-  Все равно! - упрямо ответила девушка и встала: Тимохина несла горячие пирожки.
-  Та-ак, надо идти за Иваном, - поднялась и Роза. - Пора обедать. Наш уговор остается в силе?

  Галина кивнула.

-  Значит, я могу поговорить с Иваном Прокофьевичем?
-  Да, конечно!
-  Не дрейфь, Галочка, прорвемся! - и Роза побежала в правую сторону пляжа, где возвышались сооружения, на которых загорали обнаженные мужчины. - Иван! Иван! - подняв голову, звала она мужа.

-  О чем это вы с ней шептались? - раскладывая пирожки и малосольные огурчики, спрашивала Тимохина Галку. - Ешь пирожки, они с картошкой, прямо с огня.
-  Да так, ни о чем! Пустяки всякие. На концерт симфонической музыки приглашала. Иван Прокофьевич билеты достать грозился.
-  Фу-у! И ты пойдешь?
-  Не знаю еще. Если билет недорогой, почему - нет?
-  А я бы не пошла. Что там смотреть? Как сидят пятьдесят мужиков и в трубы дудят? Лучше на танцы пойдем! Рустам говорил, что сегодня танцы в санатории.
-  Гал, ты видела Рустама? - удивилась Галя Серебрянская, вспомнив назойливого попутчика, от которого ей еле удалось "отвязаться", сказав, что скоро сюда приедет муж.
-  Видела. А зачем ты соврала ему, что замужем?
-  Я итак почти замужем.
-  Вот именно, что "почти". Ты не думай, Рустам - хороший парень. И богатый. И постарше тебя. Не то, что Димка твой.
-  Слушай, Гал, я, конечно, благодарна тебе, что на море меня вытащила. Но наставления твои я выслушивать не намерена! И Рустама этого себе забери!

Из Сочи Галка уехала на два дня раньше, чем было запланировано. Квартирная хозяйка, заказывая билеты другим постояльцам, что приезжали отдыхать из Москвы, обсчиталась и купила на один билет больше. Сама судьба, казалось, давала Галке шанс, и не воспользоваться им было бы ошибкой. Попрощавшись с Розой и Иваном Прокофьевичем, принявшими горячее участие в ее судьбе, Галина Серебрянская ехала в Москву, в университет, чтобы перевестись на заочное отделение.