Чужая боль. 15 часть. Воспоминания...

-  Ну, раз не будет свадьбы, значит, мы покупаем машину- заявил Павел Андреевич,  когда Галка вернулась с моря и сказала, что замуж не пойдет. - Мы все копили с матерью, копили на машину, а тут вы со своей свадьбой. Нельзя же было в грязь лицом ударить перед всей деревней: дочь замуж выдаем!
-  Вы что, для людей старались? Себя показать хотели? - удивилась девушка.
-  Что же ты о себе думаешь? Что воображаешь? Журналистка - это даже не профессия, - сердилась мать. - Ты думаешь, люди поверят, что ты за него не пошла? Не-ет, милая моя, все говорить станут, что это он тебя бросил!
-  Да какая мне разница, что будут говорить какие-то люди? Мне на это наплевать! Я живу не для людей, и сама буду строить собственную жизнь!
-  Это ты так рассуждаешь, пока папа с мамой тебя кормят. Что ты станешь говорить, когда учеба закончится и ты станешь жить на свою зарплату?

Галина подняла глаза и очень внимательно посмотрела на мать.

-  Вот и хорошо, мама, что ты сама заговорила об этом. Я перевелась на заочное отделение  и уезжаю в Киев. Сама себя содержать буду. Постараюсь достойно жить без ваших денег и ваших упреков.
-  Как - на "заочное"? - ахнула мать. - В какой Киев ты собралась? А ну, как Дима приедет, а тебя опять нет? Не-ет уж, голубушка, сама кашу заварила, сама и расхлебывай! Отец, ты-то что молчишь?
-  Да я вижу, что мы с тобой оба преуспели! Ай, да мы! Ай, да молодцы! Собственную дочь из дома выжили! - шагая по кухне, где собралась вся их маленькая семья, говорил он. - И я, старый осел, на поводу у тебя пошел! Ну, что ж! Радуйся: дело сделано. Теперь можешь не экономить: Галке наша помощь больше не потребуется. Я имею в виду деньги, будь они прокляты!

Варвара Семеновна, не ожидавшая ничего подобного от дочери, но больше - от мужа, сидела молча, словно не понимая,  что же произошло в их дружной семье, почему каждый из них разучился и слышать, и понимать друг друга. Она так и не произнесла больше ни слова за весь вечер, вспоминая, что разговор о деньгах завела с дочерью не первый раз, что не спросила, почему Галя отменила свою собственную свадьбу. Может быть, дочке самой очень тяжело из-за этого разрыва, тяжело настолько , что она решила уехать отсюда, чтобы ничто не напоминало о Дмитрии, о почему-то отмененной свадьбе с человеком, которого любила больше всего на свете, о несбывшихся мечтах и разрушенных надеждах?  Но было уже поздно. Поезд, как говорится, ушел...

Галя Серебрянская уехала в Киев через две недели, получив телеграмму с одним только словом: "Приезжай". Родители успокоились немного, когда почтальонка принесла им весточку из столицы Украины. Дочь писала, что доехала отлично, и все у нее нормально.

А через месяц, когда по деревне вовсю гуляла осень, торопившая хозяев убирать с огородов урожай картошки, свеклы, моркови и лука, когда были срезаны "шляпы" подсолнухов, и выбитые сечки сушились на солнце, оберегаемые хозяйками или детьми от вездесущих воробьев, зашла к Варваре Семеновне Татьяна, мать застреленного мальчика. Она очень изменилась: стала часто ходить в церковь, научилась читать Библию и, казалось, успокоилась.

Но односельчане стали замечать за Татьяной некоторые странности. Иногда женщина останавливалась и говорила сама с собой, иногда подходила к кому-то из соседей и пророчила будущее. Именно, пророчила, потому что все, о чем она предупреждала своего односельчанина, сбывалось.

-  Здравствуй, Варвара Семеновна! - певучим голосом заговорила гостья. - Скучаешь по Гале своей? Тоскуешь? Себя винишь? Не вини себя, а порадуйся: у дочечки твоей скоро будет дитя новорожденное, ангел, настоящий ангел! А про военного этого забудь! Не простит его Галечка, нет, не простит!
-  Таня, ну что ты такое говоришь? За что мне себя винить? Какой ребенок? Галя-то моя не замужем еще! Ох, прости, Господи, грехи наши тяжкие!
-  Думаешь, не в себе я? - улыбалась хозяйке Татьяна. - Не-ет, я не сумасшедшая! Просто после смерти сыночка моего, Женечки, пришло мне озарение: иногда вдруг вижу будущее и так ясно, как по телевизору! Не веришь? Ну, не верь! А машину не покупайте! Отговори Павла своего, отговори! Сын твой очень вас дожидается, не забыла, где он сейчас? Не торопись туда, не торопись, миленькая! Если деньги есть, дочке своей оставь, они ей скоро дюже понадобятся! Пойду я, Семеновна! А Тане, сестре своей, скажи, чтоб в Москву к дочке не ездила этой зимой. Простынет она там, и спасти ее будет нельзя!

Так ничего и не поняв из сказанного несчастной женщиной, Варвара Семеновна рассказала все забежавшей к ней сестре, а потом стала дожидаться с рыбалки мужа. Увидев в окно, что Павел Андреевич идет по дорожке огорода, вышла ему навстречу и слово в слово передала слова Татьяны Борзенковой.

-  Тьфу! - с удивлением посмотрел на Варвару Семеновну муж. - Тоже мне - пророчица новая объявилась! Говорят, что у нее с головой не все в порядке. Свихнулась после смерти сынишки. Ее жалеть надо, Варя, а не следовать ее советам. За машиной в пятницу поеду... Рыбу почистишь или мне самому?
-  Она живая?
-  Ну да, живая еще.
-  Тогда сам и почисти. Ты же знаешь, что я не могу живую...

А время не стояло на месте, оно бежало своим чередом. Следом за золотой, богатой разноцветьем красок осенью пришла снежная зима, сменившаяся ранней весной. В солнечные дни можно было слышать не только чириканье воробьев, но иногда тенькала невесть откуда взявшаяся синичка, приветствуя каждый солнечный лучик. С каждым днем становилось теплее, и скоро почки, в которых прятались будущие листочки, лопнут, и в воздухе разольется клейкий аромат пришедшей весны.

В апреле Галина Серебрянская родила дочку. Когда процедура родов была позади и ей поднесли уже запеленутую девочку, Галя отвернулась, чтобы не видеть новорожденную.

-  Ты що, дивчина? - удивлялась акушерка. - Ты тильки подывысь, яка вона гарненька! Оченятки, як небо, блакытни, а волосся билы, як снег! Ты дыви, - качала она головой  секундой позже. - Николы ще не бачила таку маты!
-  Ну, чего ты пристала к человеку? - одернула акушерку санитарка, протирая пол.-  У нее такие тяжелые роды были! Вон, Зоя Анатольевна сказала, что она, бедняжка, вся порвалась... Пусть отойдет маленько!
-  Потому и порвалась, что плод крупный. Пять кило с четвертью. Это бы каждая порвалась! - отозвалась лежащая на соседнем кресле роженица, родившая двойняшек. - Не то, что у меня: одна - два шестьсот, а другая и вовсе девятьсот граммов. А что ты молчишь? - повернула она голову к Галине. - Может, плохо тебе?
-  Нет, все нормально, - отозвалась Серебрянская и посмотрела на окно.

Вечерело. Солнце уже село, и небо казалось очень темным.

"Надо же, сколько промучилась! А странно: родила, меня заштопали, и уже ничего не болит!" - думала Галина, глядя на вечернее, почти черное  небо.

Вспыхнули фонари на больничном дворе, их голубоватый свет проник в неосвещенную родовую палату.

-  Ну, всэ, дорогэнька, зараз мы пидэмо до палаты! Досыть тоби у цьому крэсли лежаты! - снова появилась акушерка. - Швыденько! Швыденько! - торопила она Серебрянскую, оглядываясь на дверь.


Галина осторожно спустилась с родильного кресла, вышла в освещенный коридор и сразу увидела, как на нее рушится потолок. Женщина попыталась вернуться в палату, чтобы спастись, и тут же провалилась в тягучую черноту.

Очнулась Серебрянская в предродовой палате. Сначала она услышала зловещий свистящий шепот:

-  Уволю к ****и матери! Всех уволю, если с ней что-то случится! Ты что, курица драная, не знаешь, что после обычных родов женщина двенадцать часов лежать должна? После обычных! А у нее роды были тяжелейшие! Напомнить, сколько швов я наложил? Прямая кишка разорвана, дальше перечислять? Мать вашу! Что, за носилками лень сходить было?
-  Да я ее наказать хотела, - оправдывалась акушерка. - Она, наверное, отказница! - уже на русском языке заговорила она. - На дочку свою даже смотреть не захотела!
-  А ты - кто? Господь Бог, чтобы решать, кого миловать, а кого наказывать?! Заявление мне на стол, и немедленно!

Галина с трудом расплющила веки. В голове гудело.

-  Я что, упала? Голова болит, - произнесла она, ища глазами грозного человека, который, не стесняясь, материл женщин. - Не надо никого наказывать, пожалуйста, - повернула она голову к высокому мужчине в белом халате и маске.

-  Слава Богу, хоть в себя пришла! Ты как, дорогуша? Напугала, напугала ты нас!
-  Нормально, только голова очень тяжелая...
-  Сейчас тебя отвезут в палату. Смотри же, не вставай с постели до утра.
-  Хорошо.

Едва ее уложили на койку, вошла молодая санитарка.

-  Серебрянская в вашей палате?
-  Да, - подняла голову Галина. - Это я.
-  Передача вам.
-  Ого! - воскликнула крупная молодая роженица, минуту назад говорившая, что ей - что родить, что - в туалет сходить. - Проголодаться не успела, а ей уже жратву несут!
-  Мироненко! - одернула ее санитарка. - Думайте, что говорите!

Она поставила большой пакет у постели Галины.

-  Может, вам помочь выложить все в тумбочку?
-  Спасибо. Помогите. А то доктор сказал, что мне до утра вставать нельзя.
-  С чего бы это? - опять вмешалась Мироненко. - А если срать захочешь?
-  Слушай, закрой свой поганый рот! - не выдержала родившая двойню женщина. - От твоего языка всех тошнит уже! Иди, Лариса, - кивнула она санитарке. - Я все уложу в тумбочку.
-  А что я такого сказала? - пробурчала пристыженная Мироненко. - Надо же, какие мы нежные!
-  Откуда вы их знаете? - повернула голову Галина.
-  Давайте знакомиться, девчата! - выкладывая Галкины продукты в тумбочку у кровати, предложила женщина. - Меня зовут Раиса Матвеевна, можно - просто Рая. Тебя я уже знаю, - повернулась она к Галине. - Когда ты упала в коридоре, они твою карту читали, а потом кто-то сказал, что все время звонил прокурор области, интересовался твоим состоянием... Он что, отец твой? А знаю я их потому, что на сохранении долго лежала. Вот такие дела, Галочка!
-  То-то они с тобой и носятся, что отец - прокурор! - не выдержала молчания Мироненко. - Ишь, чего напередавали! Простому человеку, вроде меня, таких продуктов и во сне не увидеть!
-  Слушай, "простой человек", а ты где работаешь? - отозвалась лежащая у окна роженица. - Меня, девочки, Людмилой зовут. И это - наш первый ребенок, которого мы восемь лет ждали...
-  Ну, нигде не работаю, и - что? Воспитывать начнете? Каждый живет, как ему нравится! - она, наконец, улеглась лицом к стене.
-  Нигде? Тогда чего же ты на чужие продукты заришься? Хочешь икры - пойди , заработай и покупай, что нравится! - отрезала ей Раиса Матвеевна. - И не лезь со своим черным языком к людям, если ничего о них не знаешь!

Чего только не рассказывали друг другу роженицы в эту ночь! Нелька, одна из восьми женщин родившая мальчика, смеялась, вспоминая свое поведение в предродовой палате, вспоминала и свои клятвы, что больше никогда не подпустит мужа.

-  Все! - кричу,- больше никогда не дам, пусть даже не просит!

Вместе со всеми смеялась и Галина, хоть ей и рассказать-то было нечего: она не проронила ни одного звука ни в предродовой палате, ни во время родов. Ей все казалось, что на нее смотрит мать и ругает на чем свет стоит: "Сумела нагулять, умей и боль стерпеть!" Или "Когда ложилась под него, о боли не думала? И теперь не срамись!" Искусав губы до крови, Галка не издала ни одного стона.

Рано утром, в шесть часов, детей принесли на первое кормление.

-  Серебрянская, держи свою девочку, крепко держи, не урони! - передавая запеленутого ребенка, говорила дежурная медсестра. - Муж у тебя Геркулес, наверное. Ишь, какое дитя родила! Кто у нее папка, деточка?
-  Офицер, - коротко ответила Галина.

Положив новорожденную на постель к мамаше, медсестра стала раздавать детей остальным женщинам.

-  У вас самая большая палата, и все однодневки, - улыбалась она. - Ну, все в один день родили!
-  Девки, распеленайте детей и проверьте, все ли ладно, - советовала Раиса Матвеевна. - А то я насмотрелась тут всякого!
-  Ой, мамочки! - заплакала вдруг Людмила. - У моей Бэлочки ожог на ручке. И какой большой! То-то она и плачет!
-  Бери ребенка и иди в дежурку! Пусть главврач объяснит, откуда у только что родившегося ребеночка такой ожог, - посмотрев девочку Люды, сказала Раиса Матвеевна.

Людмила с ребенком почти выбежала из палаты. Галка медленно разворачивала  дочку, испытывая непонятное и незнакомое доселе чувство, которому и сама не могла дать объяснение. Да, она выпишется из больницы и отдаст ее семье Карпенко, чтоб они удочерили девочку. А летом, как ни в чем не бывало, поедет в деревню к родителям. И никто ничего не узнает о том, что она, Галка Серебрянская, нагуляла и родила ребенка.

Развернув малышку, она осмотрела все ее крохотное розовое тельце: нигде ничего. Посчитала пальчики на руках и ногах - все в норме. "А вдруг она косоглазая?" - мелькнула испугавшая ее мысль. Осторожно приподняв головку девочки, посмотрела в маленькие голубовато-мутные глазки. Никакого косоглазия нет. Кроха смотрела на мать спокойно и доверчиво, причмокивая яркими губками.

-  Что ты ее рассматриваешь, как куклу? - смеялась Рая. - Она с голоду умрет, пока ты на нее налюбуешься, а у тебя, вон, молоко ливмя льется! Корми ребенка, мамаша!

Едва приложив девочку к груди, молодая мать поняла, что никогда и никому не отдаст это маленькое чудо! И пусть рассерженные Карпенки даже выгонят ее из этого города за то, что она на сдержала данного им обещания, она поедет домой, к матери. И ей наплевать, что там будут говорить в деревне!

Накормив дочку, молодая мама бережно запеленала ее и прижала к груди, укачивая.

"Дима! Если б ты видел, какая у нас прелестная дочка!" - хотелось ей крикнуть, крикнуть так, чтоб услышал любимый, но она знала, что нет у нее больше Димы, как и нет отца у ее Оленьки.

-  Не держи ее на руках, - посоветовала Раиса. - А то так привыкнет, что ничего делать не даст.
-  Правда?
-  А то нет!

-  Серебрянская, подойди к окну. К тебе пришли, - заглянула в палату санитарка Лариса.

Внизу у стены стояли Роза и Иван Прокофьевич Карпенко. Женщина размахивала цветами, посылая воздушные поцелуи, а ее муж приветливо улыбался Галине.

Подняв большой целлофановый пакет, Роза показывала его молодой маме, и что-то громко кричала, но ничего не было слышно.

"Не отдам я вам дочку, - шептала про себя Галка, смахивая бегущие из глаз слезы. - Она моя, моя! И простите, что наобещала вам с три короба! Но я даже представить не могла того ощущения, которое появилось у меня, едва я почувствовала себя матерью. А это, оказывается, так здорово!"

-  Я всегда знала, что ты никогда не расстанешься со своей доченькой, - говорила Роза Нестеровна, когда Серебрянских выписали из больницы. - Но я так боялась, что ты повторишь мою ошибку и сделаешь аборт. И Ваня мне подыграл немножко. Садись в машину, а Оленьку твою я подержу! И у нас для тебя есть сюрприз, надеюсь, он тебе понравится.

Машина остановилась у двухэтажного дома, и Роза смело поднялась по ступенькам в первый подъезд.

-  Входи, дорогая! - сказала она Галине и открыла дверь.

Посередине комнаты стоял накрытый стол, за которым расположился весь отдел редакции газеты, в которой работала Серебрянская.

-  Поздравляем! Поздравляем! Поздравляем! - громким шепотом приветствовали коллеги молодую мать.
-  Это и есть наш сюрприз, Галочка! Теперь эта комната - твоя, - сказала Роза. - Правда, это только коммуналка, но дом - под снос, - добавила уже шепотом. - Значит, есть надежда получить новую.

Именно Роза Нестеровна была тем ангелом-хранителем, который всегда был рядом и с Галиной, и с Оленькой.

Летом молодая мать поехала сдавать Государственные экзамены. Роза поехала вместе с ней.

-  Теперь, когда у меня есть такая прелестная крестница, - говорила Роза Нестеровна, - в моей жизни появился смысл.
-  Почему бы вам и в самом деле не усыновить или удочерить ребенка? Ведь многие роженицы отказываются от родившихся малюток? - спрашивала ее Галя.
-  Это не так просто. А вдруг какая-нибудь наследственность? Нет, Иван и слышать об этом не хочет.

И в деревню к родителям Галки они три года подряд ездили вместе, чтоб мать не догадалась, что Олечка - дочка ее Галки. Варвара Семеновна любовалась на малышку, восхищалась ее васильковыми глазками, густыми белоснежными волосами.

-  Вот как в природе все распределено, - удивлялась она, разговаривая с крестной малышки. - Дочка ваша, а глазки и волосы у нее, как у Галки в раннем детстве. А что это вы так на меня смотрите? - поймав настороженный взгляд Розы, спросила в их последний совместный приезд.
-  Как? Обычно смотрю... Такое бывает, малыши все, мне кажется, в таком возрасте похожи друг на друга.
-  Думаете? Я как-то не замечала этого, - смутилась Варвара Семеновна.
-  Да не берите в голову! - улыбнулась Роза Нестеровна. - Подрастет, увидим, на кого похожа наша Оленька.

В последний отпуск, уезжая из деревни, Галина задержалась, прощаясь с Варварой Семеновной. Обняв ее, Галя внимательно посмотрела прямо в глаза матери.

-  Ты что-то забыла, Гал? - подняла та голову.
-  Забыла, мама! Забыла тебе сказать, что Оля - твоя родная внучка и что у меня больше нет ни сил, ни желания скрывать это от тебя.
-  А ... муж? - вырвалось у матери.
-  Нет никакого мужа! Смирись с этим, мама! И прости, что столько времени скрывала это от тебя, но рассказать об этом я не могла, предвидя твою реакцию... Прости еще раз! Я ведь давно тебя ни о чем не просила, а сейчас прошу: смирись!

Гости в четверг уехали в Киев, а Варвара Семеновна все никак не могла прийти в себя. Она была просто раздавлена известием о внучке, обидой на дочь, три года хранившую это в секрете, рассержена на женщину, которая все эти годы поддерживала ложь...

Вечером она сказала мужу:

-  Завтра едем покупать машину! В прошлый раз не удалось, теперь непременно получится! Деньги на свадьбу дочке нашей теперь точно не понадобятся, так что пусть-ка твой братец постарается для нас! Без его помощи в этом деле не обойтись!
-  Почему это не понадобятся? Ну, не с Димкой, с другим парнем - с кем-то Галка все равно свяжет свою судьбу, - не понял Павел Андреевич.
-  Потому что мы с тобой уже три года - дед с бабкой!
-  Не понял?
-  Чего ты не понял? Не понял, что наша дочь ребенка в подоле принесла?
-  Что ты плетешь? - повысил на жену голос  Павел Андреевич. - Что ты все выдумываешь?
-  На-ко вот, посмотри! - протянула новоиспеченная бабушка копию свидетельства о рождении внучки. 

Павел Андреевич молча прочитал документ.

-  А мы ее даже не поздравили, - сокрушенно произнес отец Гали Серебрянской. - Что же мы натворили с тобой, мать?

В пятницу, провожая глазами  идущего к автобусу Павла Андреевича, Татьяна Васильевна Борзенкова сказала соседке:

-  За гробами поехал Павел Андреевич, не послушал меня...
-  Ну что вот ты буровишь, теть Тань? - перебила женщину жена Анатолия Уварова. - За какими гробами?
-  И ты не веришь? - покачала головой Татьяна Васильевна. - Погоди, время покажет...

Почти через год, на восьмое марта, Серебрянские ехали на своей новенькой машине из гостей, живущих в соседней деревне. На улице было ветрено, подтаявший снег к вечеру превратился в скользкий блестящий лед. Асфальтированная дорога местами была покрыта его тонкой корочкой. Поднимаясь вверх, на гору, машина заскользила и стала заваливаться набок...

В  протоколе дорожно-транспортного происшествия участковый записал, что смерть четы Серебрянских наступила из-за того, что водитель не справился с управлением, в результате чего машина несколько раз перевернулась и загорелась. Участок дороги, где произошло ДТП, абсолютно безлюден: деревни отстоят друг от друга на расстоянии трех километров, поэтому аварию обнаружить удалось только утром следующего дня, когда из района шел рейсовый автобус...