Чёрный пасюк

I
Во все времена шли крысиные войны
За новые земли, за пищу и кров.
И те продолжения рода достойны,
Кто к схватке жестокой был лучше готов.

Века грызуны, саблезубые крысы,
Точили без устали зубы-клинки.
Теперь они в нашем спектакле актрисы,
И мы будем молча дарить им хлопки.

Бегут они быстро и очень бесшумно,
Ведь хищник внезапно их может убить.
И в каждом мгновенье ведут себя умно,
И умно, и быстро торопятся жить.

Бьёт сердце за триста ударов в минуту
(У самых ретивых – ударов пятьсот),
И гонит зверьков по далёким маршрутам,
Как волки от стада отбившийся скот.

Вот вырасти б крысе размером с бизона,
Как древний был предок у всех грызунов,
Тогда бы её наступили законы
И мир изменился до самых основ.

Но роль была выбрана ею иная –
Жить при человеке, ему не служа.
И пусть, человек её зло проклинает,
Она помыкает им, сладко визжа.

Ей сладкую жизнь никакая забота
Не сможет собой никогда омрачить.
Счастливая, крыса идёт на охоту,
Охоту – налёту сродни саранчи.

Ведь крысе так выгодно жить с Человеком,
Не нужен для меток еды феромон.
И хоть Он назойлив бывает с «опекой»,
Простил Его щедро крысиный бомонд.

Но только, что крыса считает охотой,
На деле зовётся разбой, воровство.
Другой не желает заняться работой
И пользы не знает труда своего.

Она любит лазать в чужие запасы,
Своих не имея, и ищет там клад.
И роль её видится нам без прикрасы
Такою, что скажем мы: «Крыса – пират!»

Она верный спутник пиратского судна,
Где в трюме чинит свой разбой, абордаж.
Ну что ж, это действие тоже подсудно,
Не меньше убийства, налётов и краж.

Но Крысу судить не желает Природа.
Она ей прощает паскудную роль,
Чтоб та была бич человечьего рода,
Проклятье прогресса, заноза и боль.

Все крысы для нас революционеры
И очень настырны в подпольной борьбе.
Их шкурки, как френчи военные, серы,
Чтоб лучшую жизнь добывать голытьбе.

А сколько их численно? Да мириады!
Их спаянные дисциплиной войска
Всё новых бойцов набирают в отряды,
Жестоких до кончика их волоска.

Сверкает их шерсть металлическим блеском
Лоснятся концы остевых волосков
И слышится стрёкот зубов повсеместно,
Убийственно острых кинжалов резцов.

У них свои кланы, свои государства
И в гнёздах родятся свои короли
Стремительно, после захвата пространства
Вести освоение новой земли.

Их много, и пользу навряд ли оценят.
Иные отстали в жестокой борьбе.
Весь мир покорить ведь не каждый нацелен
Упрямо и зло, без сомнений в себе.

II
Но вот, средь их межплеменного раздора
Осталось, чтоб сделать последний рывок,
Два вида, два лучших разбойника, вора.
И каждый был страшен из них и жесток.

Два грозные вида: вид чёрный и серый,
Сплочённых, увёртких и хитрых бойцов,
Способных любые преграды, барьеры
Пролезть иль прогрызть под напором резцов.

Два вида, какие жильё человека
Смогли поделить на чердак и подвал
И с ним не встречаться, ну, разве что, мельком,
Чтоб дом его домой обоим им стал.

Они меж собой никогда не общались
И грызлись, коль пересекались пути.
И слабые с визгом уступчивым жались,
Давая своим доминантам пройти.

А те стрекотали большими зубами
И свистом пугали, вздымающим шерсть,
И делали слабую молодь рабами,
И как каннибалы могли её съесть.

Пред серыми чёрные жались трусливо,
Как стая покорных и слабых мышат.
Но стоит их самке пройти горделиво,
Как вновь задирать они серых спешат.

- «Эй вы, пасюки! Что, как голые слепни,
Боитесь старухи-полёвки хвоста!»
А серые молча лишь мышцами крепли
И в воду без страха ныряли с моста.

У серых широкая морда короче,
Бойцовской собаки накаченный вид.
Пусть чёрный крысюк им трусливо хохочет –
В свой час как насмешник он будет убит.

Пасюк смотрит злобно на травлю кликуши.
Он воин, узлом дисциплины зажат.
Борцовская шея, боксёрские уши
И лап мускулистых могучий охват.

А чёрная вся утончённая крыса
В искусном сплетении машет хвостом,
Мохнатым, не серым, коротким и лысым,
А длинным и в меха покрое густом.

И пляшет, и чувствует с самкою смелость,
И дразнит амбарных тупых пасюков:
- «Я кровельный лорд! Эй вы, нищая серость!
Плодит ваша матка одних босяков!»

В ответ пасюки злые льют феромоны.
Задета их гордость – они ж гордецы.
Играют их мышцы, играют гормоны,
И роются злобно стальные самцы.

Но вот среди них появляется чёрный.
Огромный детина, но серым он свой.
И серые, брату большому покорны,
Спускают свой вздыбленный мех остевой.

А чёрный пасюк щурит злые маслины
Овальных своих душу режущих глаз
И чёрных крысят крапит пот испарины,
И гонит их страх разбежаться тотчас.

III
Отец пасюка был великий охотник.
Бросался на жертву, как волк иль гюрза.
Погиб, возглавляя амбарные сотни,
Когда у крысёнка открылись глаза.

А мать у зверька была чёрная крыса,
Крысиного южного дочь короля,
Хитра, как лиса и стройней кипариса,
В свой эструс надежд никому не суля.

Она перед серым самцом-доминантом
Одна ритуальный затеяла пляс,
Ведь ей обладать музыкальным талантом
Случилось в рожденья назначенный час.

Когда перед чёрными крысами ужас
Предстал вдруг в личине вождя пасюков,
Она назвали его избранным мужем,
Как гордая смелая самка волков.

И стала вертеться на мякишах пальцев,
Бесшумно взлетая в изящных прыжках.
И, заворожённый весь девичьим танцем,
Не смог оторвать глаз крысиный монарх.

Застыл крыс как вкопанный. Блещущий в глянец
Мех с чёрным отливом его покорил.
Увидел он страстный и женственный танец,
И чёрную крысу пасюк полюбил.

Была она родом из крымского клана,
Который в Европу забросил чуму.
Жил предок в покоях татарского хана
И гнёзда крысят укрывал в бахрому.

Возили чуму с собой чёрные крысы
Еврейских торговцев весь Шёлковый путь.
Их морды, как веер, покрыли вибриссы
В зловещей ухмылке, что страшно взглянуть.

Туристов встречает портовая гавань.
Из трюмов по трапам бегут с кораблей.
И вот уже заупокойное «Amen»
Звучит и священник не мажет елей.

А там уж сжигают и первые трупы,
И люди, заразы гуськом сторонясь,
Всё больше и больше на отповедь скупы,
И, крысу завидев, сбегают, крестясь.

Вольготно жила тогда чёрная крыса,
Имела богатств утончённый досуг,
В мехах и шелках, ну как есть деспотисса,
Пока не добрался в Европу пасюк...

IV
Самец-доминант был амбарная крыса,
Разбойник, свирепый и злой каннибал.
Он стал вожаком, надо всеми возвысясь,
И всех несогласных публично съедал.

Двух замов его, с крыс сдирающих кожу,
Боялся весь дем и покорно дрожал.
А альфа-самец скалил царственно рожу
И самок гарем ему войско рожал.

Но, встретив глаза с блеском чёрной маслины,
Вожак все обязанности позабыл.
И больше не видел весь дем исполина.
Он с чёрной царевной куда-то уплыл.

И выпало им, как Ромео с Джульеттой,
Сокрыть от межклановой распри любовь,
В норе затаившись на целое лето,
Крысиный помёт сторожа от врагов.

Шесть тысяч крысят наплодив за два года,
Пополнил пасюк у собратьев ряды.
К тому же он новую вывел породу,
Чего не смогли всех учёных труды.

Родившийся чёрный из тысячи серых
Уже своим видом всех в ужас поверг.
К его воспитанию приняли меры -
Он рос и мужал как крысиный берсерк.

Когда же орда призвала новобранца
Повесткой в свои штурмовые войска,
В неистовстве и состоянии транса
Его поражало искусство броска.

В бросках и грызне ему не было равных.
И шрамы, покрывшие сетью всего,
Лишь красноречиво о подвигах славных
И доблести все говорили его.

Весь дем, даже самый омега-последний
Ему поклонились, как культу богов,
Когда с крысобоя он в схватке смертельной
Содрал шерстяной вместе с кожей покров.

Залез крысоед в вентиляции шахту
И начал сородичей там убивать.
Иначе все крысы-охотники пахнут,
Собратья смогли чужака распознать.

Но он был крупнее, тот крыса-убийца,
Натравленный зверской охотой людей
Жестокой крысиной зачистки добиться,
Шпион и лазутчик, коварный злодей.

Крысиная стая его окружила,
И вышел Пасюк уничтожить врага,
И в схватке, напрягши все мышцы и жилы,
Под хрипы и визги убил чужака.
***
Случилось попасть ему в плен к человеку.
Ловушка захлопнулась в клетке с зерном,
Из крысы не сделав до срока калеку,
Но чтоб дать убить её в травле потом.

Однажды попал он в крысиную яму,
Где травлями тешился лондонский люд,
Для крыс представлявший кровавую драму,
Когда не они, а их насмерть грызут.

Очнулся пасюк, словно раб в Колизее
На буром и мокром от крови песке,
Где люди в цилиндрах на схватку глазеют
И ставки на выигрыш держат в руке.

А прямо над ним у ограды вольера
Склонила, разинув, кровавую пасть
Жестокая, лютая самка терьера,
Чтоб жизнь, словно выигрыш новый, украсть.

Такую собаку убить невозможно
И даже навряд ли её напугать.
И чувство подспудное смерти тревожно
Уже пасюка стало одолевать.

Он шерсть поднял дыбом в последней атаке
И вихрем пустил устрашающий свист,
И псине, натасканной с детства на драки,
Почудился вой камнемётных баллист.

Не справившись с тем неожиданным стрессом,
Собака поджала от ужаса хвост,
И больше на крысу смотреть с интересом,
Не стала, трусливо покинув помост.

А тут зазевался вольерный смотритель
И юркнула крыса в открытую брешь.
С тех пор бесноватая крысья обитель
Воспела его, как воспет Гильгамеш.

К нему из наваленной кучи маиса,
Осклабив болезненно рыжий оскал,
Вдруг вылезла старая белая крыса
И молвит как волхв и седой аксакал:

- «Когда-то всем племенем мы голодали
И в жертву поеден был стар наш и млад,
Уж мы доедали остатки фекалий.
Кто спас нас от смерти? Наш чёрный собрат!

Он ход нам открыл в кладовые запасы,
Размеры которых с древнейших времён
Ещё не встречала крысиная раса
Живущих и вымерших наших племён.

Отец его, жалость, так рано умерший,
И тот не принёс столько блага в наш дом.
Пошлём во все демы же, братья, депеши,
Теперь Пасюка наградив торжеством!

Его коронуем в самца-доминанта!
Веди наше племя! Даруй нам приплод,
Достойный по силе такого гиганта.
И чтобы нас мИнуло время невзгод!»
***
На том мы кончаем стоический эпос.
(Нашли же кому посвятить бенефис!)
Быть может, история эта нелепа,
Герои ж бессмертны, и даже у крыс.