ИМАМ

В то горское село Иван пришёл поздней осенью, когда снег ещё не лёг, но по утрам вода в каменных желобах уже схватывалась тонким льдом. Откуда он шёл, никто толком не понял. Сказал только, что из Сибири, издалека, оттуда, где зимой лес трещит от мороза и между соседними деревнями бывает по пятьдесят вёрст. Был он тогда ещё не старый, лет тридцати с небольшим, высокий, сухой, светловолосый, с серыми глазами и тем спокойным выражением лица, которое горцы поначалу приняли за простоту.
Он не просил многого. Нашёл старейшин, дождался, когда его выслушают, и сказал, что хотел бы остаться.
- Зачем?
- Жить.
- Почему здесь?
Иван пожал плечами:
- Здесь горы.
Ответ показался странным, но не наглым. Ему отвели очень скромный пустой домишко на краю села, где раньше жил вдовец без детей, дали немного дров и муки, а дальше решили посмотреть, что за человек.
Село было большим, старым, богатым не столько деньгами, сколько именами. Здесь жили семьи, в которых отцы, деды и прадеды учили Корану, разбирали споры, заключали браки, хоронили умерших. В селе стояли две мечети: одна старая, каменная, с узкими окнами и потемневшими от времени стенами, другая поновее, белая, с высоким минаретом, который был виден ещё с перевала. Чужие здесь появлялись редко, а оставались ещё реже.
Иван остался. Сначала работал где придётся, помогал чинить крыши, таскал камень, зимой колол дрова старикам, весной ходил с мужчинами расчищать дорогу после схода снега. Денег почти не брал, а если давали еду, благодарил так, будто ему оказали большую честь. Спал на деревянной кровати, ел просто, пил воду, иногда чай. В доме у него долго не было почти ничего, кроме стола, двух стульев, старого шкафа и железной печки.
Язык он начал учить сразу. Поначалу смешил детей, неправильно ставил ударения, путал слова, однажды вместо благодарности сказал что-то такое, после чего старик Хасан смеялся до слёз. Иван смеялся вместе со всеми, не обижался и на следующий день снова повторял те же слова, пока не произносил правильно. Через два года говорил уже свободно, через пять никто из молодых почти не помнил, что когда-то он вообще не понимал их речи.
С исламом произошло иначе. Его никто не тянул в мечеть и не пытался обращать. В таких местах слишком хорошо знают цену Вере, чтобы навязывать её человеку. Иван сам начал приходить к старикам, сначала спрашивал про отдельные слова, потом про молитву, потом про смысл сур. Читал переводы, учил арабское произношение, мог целый вечер просидеть рядом с местным учителем, разбирая одну фразу, которая почему-то не давала ему покоя.
- Ты хочешь стать мусульманином? - спросили его однажды.
Иван долго молчал.
- Я хочу понять.
Такой ответ им понравился больше, чем если бы он сразу произнёс всё, что от него ожидали.
Прошёл ещё почти год, прежде чем Иван пришёл к старейшинам сам и сказал, что готов. Он произнёс шахаду перед свидетелями, а некоторое время спустя пожилой хирург из районного города, человек верующий и уважаемый, сделал ему обрезание. Никакого праздника Иван устраивать не захотел, хотя мужчины всё равно собрались вечером в его маленьком доме, принесли еду, чай и долго сидели за столом. Тогда же один из стариков впервые назвал его Аскером.
- Теперь у тебя должна начаться другая жизнь.
Иван усмехнулся:
- Жизнь у меня одна.
- Тогда пусть в ней будет ещё одно имя.
Имя почему-то прижилось. Сначала его называли Иван-Аскер, потом просто Аскер, а через несколько лет только самые старые люди помнили, что когда-то в село пришёл русский человек по имени Иван. Для детей, которые родились уже после его появления, никакого Ивана вообще не существовало. Был Аскер, высокий светлоглазый мужчина с заметным русским выговором, который постепенно почти исчез и оставался слышен только тогда, когда он сердился или сильно уставал.
Жизнь его после принятия ислама внешне почти не изменилась. Он так же работал, жил в маленьком домике, помогал старикам, только теперь приходил на каждую молитву, если не был далеко в горах. Не спорил о Вере, не пытался казаться более ревностным, чем остальные, и никогда не лез со своими толкованиями туда, где не спрашивали. Если чего-то не знал, спокойно говорил:
- Не знаю.
Потом шёл к тому, кто знал лучше него.
За это его и начали особенно уважать.
Однажды Ахмед и его двоюродный брат поссорились из-за земли, старой полосы возле ручья, которую обе семьи считали своей. Дело дошло до ножей, мужчины уже пошли друг на друга, женщины кричали, старики пытались разнять, а Аскер оказался рядом совершенно случайно и просто встал между ними.
- Отойди, - сказал Ахмед.
- Нет.
- Это не твоё дело.
- Пока вы разговаривали, было не моё. Когда достали ножи, стало моё.
Ахмед был крупнее его и значительно моложе.
- Уйди.
Аскер посмотрел ему прямо в глаза:
- Если очень хочется кого-нибудь ударить, начни с меня. Потом будешь решать, стоит ли эта земля двух могил.
Ахмед ещё несколько секунд держал нож, потом убрал.
После этого Аскер три дня ходил к обеим семьям, вытаскивал старые бумаги, разговаривал со свидетелями, измерял землю, пока не выяснил, что спорная полоса когда-то принадлежала третьему роду и была передана обеим семьям для общего пользования. Ссора закончилась так же неожиданно, как началась.
После этого к нему стали приходить. Сначала по мелочам, потом по серьёзным делам. Кто кому должен, кто нарушил слово, можно ли простить старый долг, как делить наследство, если сын уехал и десять лет не появляется, что делать с мужем, который где-то далеко и пьёт, что делать с женой, которая ушла к родителям и не хочет возвращаться. Аскер никому не читал нравоучений, выслушивал долго, иногда задавал один вопрос и замолкал, после чего человек сам начинал понимать, зачем пришёл.
Годы шли. Светлые волосы поседели, лицо стало жёстче, но глаза оставались такими же спокойными. В селе уже давно никто не говорил "русский". Он был Аскером, одним из своих, причём с каждым годом всё меньше людей вообще задумывались, откуда он когда-то пришёл.
Когда умер старый имам каменной мечети, долго спорили, кого поставить вместо него. Были люди учёнее Аскера, были те, кто лучше читал Коран по-арабски, были сыновья известных семей, которым сама родословная, казалось, давала право встать впереди остальных. Но старейшины решили иначе.
Пришли к Аскеру вечером.
- Будешь имамом.
Он даже засмеялся:
- Нет.
- Почему?
- Потому что есть достойнее.
- Учёнее есть. Старше есть. А люди идут к тебе.
Он долго отказывался, потом согласился.
Имам, как объяснил ему когда-то старый учитель, это тот, кто стоит впереди. Не выше, не лучше, а впереди. Перед людьми и перед Аллахом. Если за тобой ошибутся, твоя ошибка станет и их ошибкой.
Аскер это запомнил и двадцать лет стоял впереди.
Двадцать лет первым начинал молитву и первым склонял голову, разбирал семейные споры, мирил родственников, хоронил стариков, которые когда-то учили его первым словам, благословлял браки детей, которых помнил босоногими. К нему приезжали из соседних сёл. Иногда спорили с ним, иногда сердились, иногда уходили недовольными, но даже противники признавали одну вещь: Аскер никогда не решал в пользу того, кого любил больше.
Жил он по-прежнему один и настолько аскетично, что после назначения имамом в его доме почти ничего не прибавилось. Те же стены, тот же стол, несколько книг, кровать, шкаф, Коран на отдельной полке. Старую печь пришлось заменить только потому, что однажды она окончательно прогорела. Возле окна лежал его молитвенный коврик, небольшой, тёмный, уже вытертый там, где двадцать лет касались его колени и лоб. На нём Аскер молился дома каждое утро и каждый вечер, когда не был в мечети.
О прежней жизни он говорил мало. Знали, что где-то в Сибири осталась родня, родителей давно нет, а брат, кажется, умер. Иногда приходили письма из России. Аскер читал их, долго сидел после этого один и убирал в ящик.
Когда ему было уже далеко за шестьдесят, после одной из молитв он неожиданно сказал:
- Мне надо съездить домой. Туда, где родился.
Все удивились.
- Куда домой?
Он улыбнулся:
- В Сибирь.
Оказалось, где-то неподалёку от Енисейска ещё жила младшая сестра, которую он не видел почти сорок лет. Она написала, что тяжело больна и хочет увидеть его перед смертью.
Провожали его почти всем селом. Кто-то принёс еду в дорогу, кто-то тёплую одежду, хотя Аскер смеялся, что человеку из Сибири не надо рассказывать, как одеваться зимой.
- На месяц, - сказал он. - Может быть, чуть больше.
- Возвращайся быстро.
- Постараюсь.
Он уехал.
Прошёл месяц, потом второй, а от Аскера не было ни письма, ни звонка. Сначала решили, что задержался из-за сестры, потом стали беспокоиться. На шестьдесят первый день несколько старейшин пришли в его дом посмотреть бумаги. Может быть, найдётся адрес, телефон, имя кого-нибудь из родственников, кому можно позвонить.
Дом встретил их привычной тишиной. На столе стояла кружка, в шкафу висели несколько рубашек, на полке лежали Коран и книги, кровать была аккуратно застелена. Всё выглядело так, будто хозяин вышел утром и должен вернуться к вечеру.
Только на молитвенном коврике возле окна лежал сложенный вдвое лист бумаги.
Старший поднял его. Почерк Аскера знали многие.
"Если вы читаете это письмо, значит, прошло два месяца и я не вернулся. Прошу не искать меня и не сердиться. За все годы, которые я прожил с вами, я ни разу сознательно не солгал вам в вопросах Веры. Всё, чему учил, сам считал правдой.
Я пришёл к вам христианином и однажды решил, что моя прежняя вера была ошибкой. Я принял ислам не ради вас и не ради того, чтобы остаться в селе. Я поверил.
Но человек может ошибиться один раз. Значит, может и второй.
Все эти годы один вопрос оставался со мной. Я никому его не задавал, потому что ответить на него должен был сам.
Теперь я вернулся туда, где когда-то был Иваном.
Если через два месяца меня нет, значит, там я нашёл ответ и понял, что ошибся во второй раз.
Не судите меня слишком строго. Судить всё равно будет не вам и не мне.
Простите.
И ещё одно.
Поднимите мой коврик".
В комнате стало настолько тихо, что было слышно, как на улице течёт вода по каменному желобу.
Хасан, давно уже глубокий старик, опустился на колени и медленно свернул коврик, на котором Аскер молился все эти годы. Под ним были обычные деревянные доски. Одна оказалась закреплена только двумя маленькими гвоздями.
Мужчины переглянулись.
Доску подняли.
В неглубокой выемке между лагами лежал небольшой свёрток, завёрнутый в старую, почти истлевшую ткань.
Хасан развернул её.
На ладонь ему выпал маленький потемневший крест.
Обычный русский нательный крестик.
Никто ничего не сказал.
Один из мужчин машинально посмотрел на свёрнутый молитвенный коврик, потом на крест в руке Хасана.
- Двадцать лет?
Хасан покачал головой:
- Больше.
Он вспомнил молодого русского, который когда-то сидел в этом же доме и мучительно учился произносить первые слова на их языке. Вспомнил Ивана, потом Иван-Аскера, потом уже просто Аскера, которого все привыкли видеть впереди во время молитвы.
Хасан положил крест на письмо.
Никто не предложил его выбросить.
Никто не предложил закопать обратно.
Они ещё долго сидели в пустом доме, хотя искать там уже было нечего.
Вечером в старой мечети люди собрались на молитву. Аскера не было уже два месяца, и молитву всё это время вёл другой человек, но в тот вечер его отсутствие почему-то впервые стало окончательным.
А в маленьком доме на краю села, где когда-то поселили незнакомого русского путника, на столе рядом лежали Коран, письмо и маленький старый крест.
Молитвенный коврик оставался свёрнутым возле окна.
Никто не решился ни развернуть его, ни убрать.