Алтарники-1

СРАЖЕНИЕ
Готовый служить батюшка кивнул обоим алтарникам.
Когда он сильно уставал, то всегда выглядел ещё старее и седее себя самого. Его отпущенная на свободу, никогда не стриженная борода, и собранные в «хвостик» волосы были белы, как зимний день за окном. Где между Рождеством и Крещением завывала своей певучей метелью зима — уравнитель юных и поживших.
Алтарники поднялись со скамейки, на которой любили посидеть перед службой, когда хотели «напитаться» духом церковного алтаря.
– Ты бодрись, Бог милостив, – нахмурился для воинственности Николай Николаевич, как бывалый полководец и выпятил грудь для убедительности. – В юности тянет в мир. А сквозь него уже к Богу. По-другому никак. Хотя, и…
Он задумался, сжал в кулак короткую бороду, уже начавшую неровно седеть, задумался. Но стал облачаться в стихарь. И больше ничего не говорил и на Лёшика не глядел, а только шелестел тканью, от которой пахло ладаном, жжёным воском и чем-то неуловимо церковным.
И алтарь наполнился его тряпочным шуршанием, тихим батюшкиным молитвенным шёпотом и звуком шагов Лёшика, который не смог остановить размышления, а потому привёл в движение всё своё тело: стал ходить вдоль горнего места у восточной стены, ибо уже был облачён.
– Не хочу прожить мелочью, – наконец он не сдержался, остановился, требовательно уставился на Николая Николаевича. Хотя тот ему ничего не должен был. Да и спорил Лёшик не с ним, а сам с собой.
Потом вздохнул со взрослым стоном раздражения. Но получилось тонко, по-юношески, даже как-то пискляво. И он возмутился с большей силой, чем хотел. Но тоже жалостливо, ломанно дрожащими связками, не желающими превращаться в жёсткие, мужские. – Всю жизнь в этой глухомани. Закончу школу, поступлю в университет, осяду в Ростове. Чтобы прожить правильно. Сражаться хочу!
Николай Николаевич глянул на него как-то нервно, помассировал больное плечо, истёртый, избитый прожитым, похожий на витязя из алтарной росписи, где воины собрались вокруг преподобного Сергия для благословения. И снова ничего не сказал: он только года полтора, как вернулся в станицу, осел, утих, куда-то в другое вгляделся. И теперь, подумав о новых сражениях и завоеваниях, поморщился от боли и снова растёр плечо. А потом и грудь у сердца.
Многое он повидал.
– Сражаться…. – наконец «пропел» Николай Николаевич красивым бархатистым голосом, который даётся не вдруг. – Себя победить бы…
И теперь уже замолчал совсем, только отмахнулся рукой.
Оба они поглядели на батюшку, потому что тот служил здесь с молоду и никогда не выезжал в мир. Ждали от него ответа, идеи, вздоха.
Но тот, как зеркальцем, блеснул весёлыми глазами, отразил их вопросительные взгляды, встал перед царскими вратами и воскликнул, будто им отвечая:
– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков!
Алтарь затих, эхом ловя возглас священника, а храм вздохнул, прогудев гласом хора «Аминь».
«Аминь» – повторили одними губами Лёшик и Николай Николаевич, без голосов. А только тишиной душ, поющих с клиросом, с батюшкой, с Богом.