Дом Микушевича

   Очередное собрание литературного клуба «Бегемот внутри» Николай Милешкин предложил провести в доме Владимира Борисовича Микушевича.
     Несмотря на то, что самого хозяина уже два года, как нет с нами, Дом Микушевича трудами вдовы Татьяны Владимировны Марковой, жив, и здесь часто собираются поклонники творчества и друзья большого русского поэта, переводчика и философа.
      К Дому мы подходили с двух сторон: я от станции Красково справа, Алексей из буйной зелени дач и садов Малаховки слева, сошлись у калитки, и крепко обнялись, - год не виделись!
       В прошлом году поэт Алексей Гушан в Малаховке презентовал свою новую книгу «Рейсовый автобус», а нынче приехал из Тумы, чтобы поведать об удивительной американке.   В книге есть стихотворение, которое он посвятил Мэри Рид.
         
        - Мэри! Мэри! Не будь же набитой дурой –
       Лютые ночи бродят в овечьих шкурах.
       Что им твои улыбки, hello, good bye.
       Кто же завёл тебя в этот угрюмый край?!

       - Нэнси! Нэнси! Ты видишь вот это поле,
       Видишь, грачонок уселся на мой сарай?
       Кто же привёл его в этот предивный край?!

       Мэри! Нэнси! – Две девочки, две сестрицы –
       Разные судьбы, руки, молитвы, лица…
       Пыльная улица, вечер, собачий лай.
       Господи! Ты ли привёл нас в Мещёрский край?!

     Не Его ли Промыслом и сам Алексей Гушан приведён в Туму, живёт в маленьком поселке вот уже 6 лет. и ищет, ищет и находит всё новые, и новые свидетельства жизни и повороты судьбы необыкновенной американки?!
   В краеведческом музее Алексея Гушана «Были-небыли» Мэри Рид посвящён целый стенд. «Но материала скопилось так много, что впору открыть отдельный зал, - рассказывает Алексей, и чуть подумав, добавляет, – Да можно и музей новый открыть, посвящённый только ей!»
   Но отдельный музей – дело будущего, а пока - рассказ о её судьбе.
   Именно этот, затерянный в лесах посёлок, после пятилетней лагерной отсидки, был определён американке с советским гражданством, журналистке, поэту, переводчику, женщине, пережившей блокаду Ленинграда, местом в мещёрской глухомани, где и прожила она без малого двадцать лет.
      Закуток на складе «Тумской артели инвалидов», где её поселили, располагался по иронии судьбы на улице Советской.  Знай, мол, и прочувствуй «американская шпионка» силу власти страны Серпа и Молота!
      С юности Мэри Рид. выпускница Гарварда, бакалавр, владеющая пятью языками, мечтала о справедливом переустройстве окружающего несправедливого мира.
     Встреча в Бостоне со знаменитым однофамильцем Джоном Ридом, и его рассказы о «Десяти днях, которые потрясли мир» показали ей, что да! - есть такая страна на Земле, которая осуществила её мечту, - и эта страна Россия. 
    С тех пор мысль о том, что её место именно там, в стране, где «правит Серп и Молот, а не Доллар» (выражение Джона Рида) уже не оставляла её. В 1923 году она вступает в Коммунистическую партию Америки; в этом же году у неё родился сын, которого она назвала в честь Джона Рида тоже Джоном.
    Мэри активно сотрудничает с различными рабочими организациями левого толка, пишет статьи и заметки в газеты и журналы, и в 1927 году её впервые посылают в Советский Союз в качестве корреспондента газеты американских коммунистов.
     30-е годы её жизнь прошла весьма успешно, - она работала в Коминтерне, жила в хороших коминтерновских гостиницах, её навещали мама и младшая сестра Нэнси, маме даже удалось привезти сына Джона, который теперь рос и учился в советской школе, а сама Мэри отказалась от американского гражданства и получила советское. Переехала в Ленинград, работала на радио.
    Грянул 1941 год, - на страну её мечты, на людей её новой родины обрушились такие испытания, что порой казалось, - страна не выживет, погибнет светлая мечта всего человечества.
     Её бывший муж, отец Джона, прислал из Америки сыну вызов: и сын и мать вызов отклонили, потому что ощущали себя на своей новой родине советскими, а может быть уже и русскими гражданами.   
     Мэри и её сын свято верили, что советские люди победят фашистскую чуму.
     Во время бомбового налёта на Ленинград, сын Мэри, работавший на заводе простым сварщиком, был тяжело ранен и вскоре скончался. Его похоронили в братской могиле на Волковом кладбище.
    Вместе с Ольгой Берггольц, с начала блокады Ленинграда, Мэри Рид работала на ленинградском радио, - голоса двух женщин, двух поэтесс, призывали к стойкости и мужеству, но вскоре Мэри, потерявшая сына, убитая горем и голодом, тяжело заболела.  Болезнь превратила её в дистрофика, и если бы не поддержка Ольги Берггольц, жизнь Мэри Рид закончилась бы ещё тогда. Но Ольга Берггольц делила с подругой свой паёк и поставила её на ноги, вернула к жизни, но, как оказалось, – и к новым испытаниям.
     Обе вели, это было тогда принято, личные дневники, где откровенно писали обо всём, что волновало их совесть. «Блокадный дневник» Ольги Берггольц опубликован, а вот «Блокадный дневник» Мэри Рид ещё готовится к публикации. Он написан на английском языке и требует перевода.
     Но ТАМ, где читают и переводят быстро, прочли такую строку: «В партийной верхушке Ленинграда не осталось истинных коммунистов.»
    За эту строку в 1945 году Мэри Рид была арестована, и на пять лет отправлена в лагерь…
   Я слушал рассказ Алексея Гушана о судьбе американки, а в голове звучали строки Анны Ахматовой:    
                Я была тогда с моим народом,               
                Там, где мой народ, к несчастью, был.

   И вот – Тума, 1950 год… С фанерным чемоданчиком, в русской провинции, опустошённой войной и ГУЛАГом, одинокая зечка, якобы «американская шпиёнка», начинает новую жизнь.
   Постепенно она обзаводится нехитрым хозяйством: десять курочек, коза, несколько грядок, а её природная доброта, трудолюбие и чувство справедливости завоёвывают симпатию местных жителей, которые зовут её теперь совсем по-нашему – тётя Маруся.
    У неё даже появляются несколько близких подруг, и тётя Маруся уже не чувствует себя одинокой в мещёрской глуши.
     Правда, одна из «близких» подруг оказалась… - Алексей Гушан постучал по столу пальцем. – Ну, да, а как же иначе!
    Но, видимо, ТАМ, куда стучала подруга, теперь в действиях и жизни американки не находили ничего предосудительного и ей разрешили переписку. Она писала в Америку маме и сестре Нэнси, она переписывалась с ленинградскими друзьями: поэтом и переводчиком Иваном Лихачёвым, учёным-биологом Верой Рольник, с писательницей Верой Инбер.
     Алексею Гушану удалось обнаружить в архиве Лихачёва несколько писем, касающихся Мэри Рид. Вот как он описывал её бытовую жизнь в Туме:
    «Я был заключен в объятия и введен в сложную систему загородок, предшествующую ее обиталищу: в одной сидела собака, в другой драчливые петухи, в третьей петухи кроткие, в четвертой коза, в пятой грачи с инвалидным уклоном. У американки я видел самую чистую сельскую уборную в моей жизни. На стульчаке можно было бы распивать чаи. Американка все рационализировала до крайности. <...> Читает она Ленина, Пушкина, Шекспира, Шелли и коммунистическую прессу. Пишет очень интересный дневник».
    Алексея Гушана заинтересовала фраза «грачи с инвалидным уклоном». Что это за грачи такие? Оказалось, что по весне, когда тётя Маруся гуляла в парке, то частенько находила выпавших из гнёзд птенцов. Она приносила их домой, выкармливала, а после выпускала.
   Кстати, до сих пор в Туме очень много грачей, наверное, в них живёт генетическая память, и перелётные птицы регулярно возвращаются в Туму.
   Стихи Мэри писала на английском языке. Есть у неё очень трогательное:
               Грачонок
                1
Небо в молниях кручёных,
Гром от каждого куста...
Слабый, маленький грачонок
 С писком выпал из гнезда.
Он лежал один в кювете,
 Крылышком припав к земле,
И его, больного, дети
Принесли скорей ко мне.
Я ему протёрла спинку
И согрела на груди,
И поставила корзинку,
И сказала: «Посиди...»
Так и стал он жить со мною,
Мой пернатый новый друг,
И кивал мне головою,
И зерно клевал из рук.
Он не знал ни в чём запрета,
И грачиный слушать грай
Он взлетал в часы рассвета
Возле дома на сарай.
Он смотрел на птиц подолгу,
Словно думал, глядя вслед:
 «С вами я хочу в дорогу —
Только силы в крыльях нет».
А потом с немым вопросом
На плечо моё слетал:
«Что же делать?.. Скоро осень...
Жить без братьев я устал».
          
               2
На деревьях листья тают
Под ветрами и дождём.
Осень, осень золотая,
Оба мы кого-то ждём.
Видно, к горестной разлуке
Мой дружок не пьёт, не ест,
Днём в мои слетает руки,
К ночи улетает в лес.
И однажды, одинокий,
Вдаль с тоскою посмотрел,
И за стаей в путь далёкий
Полетел и мой пострел.
Он летел к теплу и свету
От меня и от зимы.
Грустно думать мне об этом
В долгий час осенней тьмы.
Гонит, гонит время года
В край чужой весёлых птиц,
И не хочет знать природа
Государственных границ.
В добрый путь! Но стало пусто...
Сердце глупое, не плачь!
Пусть он крепок будет, пусть он
Будет счастлив, этот грач
                3
Улетел... Стучится в окна
Старый дождик день за днём...
Вдруг гляжу — озябший, мокрый
Мой грачонок под окном...
Я ему протёрла спинку
И согрела на груди,
И поставила корзинку,
И сказала: «Посиди.
Прозимуем. Будем вьюгу
Вместе слушать мы с тобой» ...
Он мне клюнул тихо руку
И кивнул мне головой.
Перевод Ефима Шкловского

   Удивительна была любовь тёти Маруси к братьям нашим меньшим, - она лечила и выхаживала кошек и собак, но какое-то особенное отношение проявляла к птицам. Десять её курочек носили имена её подруг, и каждая хорошо знала и откликалась на своё имя. Мэри сыпала на ладонь зерно и звала: «Оля-Оля-Оля!» Прибегала именно курочка Оля и клевала с руки угощение. Вместе с учёной-биологом Мэри придумала какой-то необыкновенный прикорм для кур, и они поэтому неслись у неё круглый год. Секретом она, конечно же, поделилась и с руководством местного колхоза. Но те были бдительны, - мало ли чего нам посоветует американка, кабы чего не вышло, мы уж сами как-нибудь, без советов… того этого…
    Куры в колхозе продолжили нестись только летом.
   Местных ребятишек тётя Маруся учила английскому языку. Бесплатно.  Впоследствии одна из девочек даже стала преподавателем английского языка, и всю жизнь хранила память о своей первой наставнице.
   После 1956 года Мэри Рид реабилитировали и жить русской американке стало полегче, - ей назначили персональную пенсию, как блокаднице, предложили переехать в большой добротный дом в центре Тумы, но она отказалась переезжать, уступив дом многодетной семье, а часть нынешней «большой» пенсии переводила в советский Фонд мира, раздавала нуждающимся, - местные жители хорошо знали, у кого можно перехватить деньжат в долг.
   Мэри Рид нравилось жить в Туме, она приглашала приехать маму из Америки, но мама, к сожалению, вскоре скончалась.
  Приезжала погостить младшая сестра Нэнси.
   Всю жизнь Мэри писала стихи, правда, на английском языке. Стихи не публиковали – ни в Америке, ни в России…
   На русский язык её стихи переводил новый друг Ефим Шкловский, а Мэри перепечатывала их на машинке, переплетала, и у неё появилась первая «самиздатовская» книга в количестве 12 экземпляров. Все 12 раздарила друзьям и знакомым.
    В конце 60-х годов, спасая котёнка застрявшего на дереве, Мэри упала и сломала шейку бедра. Жить одной, вести, хотя и небольшое хозяйство, стало невозможным. Её, как персональную пенсионерку, определили в интернат в город Михайлов.
    Ефим Шкловский похлопотал, чтобы Мэри Рид перевели в Переделкино в санаторий для старых большевиков, где она вскоре и скончалась. Похоронена русская американка на Переделкинском кладбище.
     Так сердце её осталось навсегда в России, которую она считала своей малой Родиной:
           Землёю русской,
           Любой полянкой
           Прими ты сердце американки…
     Эпитафия «Всесильна жизнь – оружие героев» , строка из стихотворения Мэри Рид, венчает её скромное надгробие.
    После рассказа Алексея Гушана о судьбе Мэри Рид хозяйка Дома, вдова Микушевича, Татьяна Владимировна Маркова сообщила, что издательство «Серебряные нити» предложило выпустить собрание сочинений Владимира Борисовича Микушевича в 4-х томах. К 90-летию со дня рождения вышел Первый том, изданный тиражом в 100 экземпляров на средства самой вдовы(!).
     В 1-ый том вошёл корпус стихов, собранных из всех сборников, которые выходили до настоящего времени, начиная с «Крестницы зари» до «Заочье».
     Надо отдать должное издательству – книга получилась достойной её автора: в твёрдом переплёте, напечатана на хорошей, белой бумаге, с прекрасным предисловием и комментариями в конце.
    Предисловие «Сквозь узорное стекло» написал известный поэт и литературовед, исследователь творчества Даниила Андреева, Борис Николаевич Романов.
    Встреча заканчивалась, я вышел в сад. У дома цвели флоксы, под тяжестью небывалого ныне урожая яблок ломались ветки яблонь, под раскидистой липой всё так же стоял стол, за котором Владимир Борисович писал свои хокку-русские трёхстишия. Я присел на скамейку и открыл наугад 1-ый том:
«…Причина его затянувшегося непечатания, как поэта – нежелание поступаться собой. Так сложилась литературная судьба. Такую судьбу он избрал «соблазнам вопреки». И не он один.
    Стихотворением о временах, когда «Бородатых протопопов жгут» и «полыхает заревом раскол», он свидетельствует, что зарево не погасло и над атеистической действительностью шестидесятых: «Так светло в России до сих пор, / Что без лампы я стихи пишу».
    Поэт не отворачивается от «так называемой» современности, где «Солнце в красных флагах заблудилось», но видит её в христианском большом времени, в котором жива грёза калик перехожих о Святой Руси»…
   Такие строки открылись мне в Предисловии.
   Пора было прощаться с гостеприимным Домом, с садом, с друзьями; я медленно шёл к калитке, и вдруг, откуда-то сверху, в траву свалился сорочонок. Он был не совсем уже птенец, но и не взрослая птица, а так – подросток. Меня он не боялся, а поглядывал внимательным глазом, ожидая моих действий. Тут в калитку вбежала запыхавшаяся девочка, щёчки её от бега и возбуждения раскраснелись.
    - Не трогайте! Это наш, наш! Он ещё плохо летает, - замахала она на меня рукой.
    Сорочонок повертел головой, подпрыгнул и перелетел на сарай соседнего дома…
    Жизнь действительно всесильна!