Отпуск

В этом году Руфь особенно рвалась к внукам. Они подросли, забегали, научились всяким ладушкам и сорокам-воронам, и было совершенно необходимо прижать к себе податливые теплые тельца и замереть. Особенно в этом году, после всего, что пришлось пережить.

Сначала после операции в одночасье обрушился климакс. Она сидела на кровати, уже одетая и ждала выписки — и вдруг ее окунули – нет, не в кипяток, в крапиву. Всем телом в сочную молодую крапиву. Она вскочила и, согнувшись пополам, поддерживая обеими руками вспоротый живот, помчалась по коридору неизвестно куда, и Пол растерянно бежал следом. У выхода они наткнулись на медсестру, без удивления сказавшую: «Сейчас пройдет, моя сладкая», – но Руфь уже колотило в ознобе.

Она вошла в этот контрастный душ аппетитной пятидесятилетней толстушкой – а вышла год спустя потливой толстой теткой с проплешиной на макушке, из тех, кому не спрашивая дают в магазинах пенсионную скидку. Она стала тщательнее следить за собой, гуще краситься, но вышло еще хуже: теперь она была молодящейся толстой теткой с проплешиной на макушке. Хорошо, что Пол ничего не замечал.

И, конечно, именно в это время должен был вернуться материн рак. Ни разу в жизни мать не упустила случая заболеть в самый неподходящий момент. Изможденная, лысая, она умирала, чтобы жить. Руфи был омерзителен этот жалкий Голлум, эта впившаяся в жизнь неугомонная плоть. Она мыла, меняла, переворачивала, не зная, куда девать глаза от бесстыдного в своей немощи тела. Она не такая – или такая? Во всяком случае, ей в голову не пришло бы обсуждать со всем белым светом частоту пульса, давление, консистенцию стула и цвет мочи. И главное – никто, кроме нее, не находил это странным. Ей же казалось, что бесстыдный деспотизм тела можно победить только скрытностью, анонимностью, молчанием.

— Может хватит? — сказала Руфь. — Бросай к чертям это лечение!

Но мать была непреклонна.

Вначале они праздновали каждую ремиссию. Обнимались, плакали: «дай Бог, еще год». Потом «дай Бог, еще год» превратилось в «Боже мой, еще год». Мать не умирала, но и не жила. И Руфь не жила.

И мать выкарабкалась. Выдержала весь курс, и рак опять отступил. На время. Чтобы Руфь успела съездить к внукам.

И вот сын, пряча глаза, вез ее из аэропорта, а она чувствовала себя не в своей тарелке.

;

Невестка тарахтела без остановки — про соседей, про новую воспитательницу, про какого-то ребенка, который ест только желтое и отказывается стричь ногти. Дети лезли на руки, перебивали, опрокинули сок, и в этой теплой кутерьме Руфь немного расслабилась.

Сына растила мать. Мать, а не Руфь, пела ему, наблюдала, как он, хмуря несуществующие брови, строил что-то из кубиков — как сейчас его двойник. Девочка же была сбывшейся мечтой, ласковой и кокетливой, а иногда примадонной. Тогда она потрясала кулачками, и ее серые глаза сверкали гневными слезами, так что не было другого выхода, как подхватить ее и баюкать, в уме считая дни до отъезда.

Руфь часами сидела на диване, следя за малышами, и к вечеру уставала так, будто весь день таскала мешки. Она действительно трудилась: накапливала впечатления, чтобы хватило вперед на долгий, нудный год. Теперь она понимала внешнюю пассивность гостящих бабушек: они просто пытались запомнить внуков.

А тут еще погода, прохладная и сухая, какой почти никогда не бывает во Флориде – и тишина. В центре мира, в двух шагах от MGM – деревенская тишина. Цветут ноготки и кашка, жужжат пчелы и отовсюду пахнет жасмином. Мирно, сонно. Не ждут ее ни мать, ни работа – только Пол и книги.

Когда сын был дома, Руфь кожей ощущала колючую проволоку. Однажды она глотнула воды из внуковой бутылки. Он выхватил бутылку у нее из рук, швырнул в мусор и удалился, унося внука.

Лицо сына стояло у нее перед глазами. Она хорошо знала эту гримасу, искривляющую нижнюю губу, так что подбородок превращался в персиковую косточку. Она видела это лицо в зеркале все время материной болезни.

;

Руфи было пятьдесят два года – столько же было матери, когда та привезла в Америку дочь и внука. Руфь не представляла, откуда могут взяться силы в таком возрасте бросить все знакомое и уехать за тридевять земель, в чужой монастырь с чужим языком и чужими уставами, и начать все, все сначала. Но мать была борцом, а Руфь никогда не была. Она, правда, успешно притворялась, умела и прикрикнуть и отбрить – но все это было внешним. Внутренне она каждое дело начинала с «не получится» и никогда, никогда не искала на свою задницу приключений. Переезда она почти не заметила, уловила мелодию языка и легко влилась в новую культуру. Она с облегчением сменила требовательную Рузанну на скромную Руфь, вышла за Пола и зажила тихой мещанской жизнью. Работала она старательно, но без души и при первой же возможности удирала в свою затемненную прохладную спальню, к Полу и книгам.

А вот мать! Мать бросилась в эмиграцию как в битву. Она вгрызалась в английский, она училась то на почтальона, то на техника-оптометриста, и обе затеи накрылись из-за ее близорукости. Она, чихая, разбирала какие-то пыльные картотеки и храбро бралась за перевод деловых контрактов. В конце концов, она умудрилась получить грант на центр помощи иммигрантам. Центр, конечно, громко сказано, она да Руфь в крошечной комнатке. Но они устраивали на работу, помогали с социальными вопросами, так что если верить клиентам, за мать молились сотни человек.

Внука мать, с помощью всех возможных кнутов и пряников, протащила через школу и колледж и выгрузила на удобном плато, откуда ему хорошо была видна вершина. Она даже женила его, он до сих пор звонил ей за советом. Руфь, которая все эти годы послушно воплощала в жизнь материну стратегию, ревновала и тихо злорадствовала, когда сын изредка советовался с ней. Громко злорадствовать она опасалась: мать просто подняла бы ее на смех.

Руфь смотрела на мать, на ломаном английском толкающую речь перед спонсорами, и диву давалась: как это мать совсем не боится сцены, а она, Руфь, боится? Она всегда была Сирано, но никогда — Кристианом.

Поэтому из всего пережитого за прошлый год сын не знал очень мало – она просто не могла заставить себя рассказать. И сейчас она хотела домой, в затемненную прохладную комнату, к своим книгам, к преданному нетребовательному Полу.

;

Она лежала на неудобном гостевом диване и боролась с импульсом улететь ближайшим рейсом. Жаль уезжать от внуков, не натискав их на год вперед, но сил почти не осталось. Останавливал только страх открытого конфликта.

Дверь распахнулась, и вошел сын. С порога он нетерпеливо смел с пути весь хлам времени и расстояния:

— Что с тобой случилось?

Подростком он относился к ней как к младшей сестре. Требовал, чтобы она смотрела Star Trek, а потом экзаменовал на знание эпизодов. Заставлял слушать киномузыку и по слуху записывать свои странные, странные композиции. А потом она вышла за Пола, и все исчезло.

Она начала говорить. Не хотелось, но он смотрел прямо и сурово, и она вынуждена была выйти на сцену и начать свой монолог. Сначала спотыкаясь, потом все увереннее она рассказывала ему про контрастный душ и жалкого Голлума, про неподъемное инвалидное кресло и неудобные больничные диваны, недовольных клиентов, бессонницу, тоску. Он кивает, она и забыла, какой он хороший слушатель, колючая проволока падает и да, тут она согласна с матерью, все поправимо кроме смерти.

В комнату с приветственным индейским кличем влетел внук. Руфь подхватила его. Он гладил ее ладошкой по лицу и внимательно рассматривал сыновними глазами-вишнями.