Глава 7. Алкогольная одиссея

Олег очнулся на перроне.

   Это было первое, что он осознал. Не «где я», не «какой сегодня год» — эти вопросы приходят позже, когда мозг хотя бы частично соглашается вернуться к исполнению обязанностей. Пока что он просто фиксировал: перрон. Пустой. Грязноватый. Пахнет жареным маслом, острой приправой и железной дорогой — универсальный запах всех вокзалов мира, но с каким-то неуловимо чужим оттенком — как будто нос взял талончик к врачу, а сам оказался в очереди за докторской колбасой. Он ещё по инерции принюхивался — не пахнет ли зелёнкой и карболкой, — но вместо этого регистрировал копчёности и специи, и с каждой секундой всё больше сомневался в диагнозе.

   Голова болела так, словно в ней всю ночь черти играли в домино. Причём играли азартно, на интерес, и один, кажется, жульничал. Второй это заметил, и они устроили потасовку прямо на темечке. Теперь оба лежали без сил, но периодически, просто из вредности, пинали ближайшую извилину. Олег даже мысленно попросил их утихнуть — но черти, как всякая нечисть, на вежливость не реагировали. Во рту, обычно говорят что-то про кошек, но наш герой банальностей избегал, поэтому сформулировал бы так: во рту кто-то развёл костёр, потом залил его уксусом, а сверху положил дохлую мышь. Для аромата.
   Солнце стояло высоко, значит, время к полудню. Олег сел на скамейку и попытался собрать себя в единое целое. Получалось плохо. Отдельные части тела существовали автономно и, кажется, уже начали формировать временное правительство. Ноги требовали немедленного марша — желательно в сторону горизонта. Желудок настаивал на капитуляции и предлагал сдаться первому же ларьку с минералкой. Печень хранила гордое молчание — она давно привыкла к автономии и в переговоры не вступала. А память — память и вовсе прислала записку: «Ушла на базу. Когда вернусь — не знаю. Вы пока тут как-нибудь сами». Олег сидел на скамейке и чувствовал себя не столько человеком, сколько парламентом в разгар кризиса, где никто никого не слушает, а спикер — мозг — вообще не явился на заседание.

   Он огляделся внимательнее — насколько это слово вообще уместно, учитывая его состояние. Вывески. Столбы. Мусорные баки. Опознавались они без труда: вертикальное — столб, горизонтальное с откидной крышкой — бак. Но что-то было не так. Надписи. Буквы расплывались, фокус никак не желал наводиться на резкость — как в старом советском телевизоре, которому уже и антенну поправили, и по корпусу стукнули, а он всё показывает пургу. Олег прищурился, моргнул, помотал головой. Не помогло.

  — Сбой калибровки, — резюмировал он. — Бывает. Глаза видят одно, мозг дорисовывает другое, а согласительная комиссия между ними пока не собралась. Вообще-то, повестки были разосланы ещё час назад, но левое полушарие заявило, что оно творческое и не обязано, правое — что оно аналитическое и пусть его не отвлекают, а гипоталамус, на которого была вся надежда, просто не открыл дверь. Секретарь комиссии — мозжечок — пытался собрать всех в кучу, но его никто не слушал, потому что он с детства картавил и не внушал доверия. Подождём.
   — А нет, — перебил он сам себя, уставившись на затейливый орнамент ближайшего бака. — Это не буквы.
Перевёл взгляд на соседнее здание — тот же самый орнамент. Складывалось впечатление, что Иркутск захватили инопланетяне и теперь методично, квартал за кварталом, вводят свою письменность. Где-то, возможно, уже выгрузили десант оформителей.
   Издалека приближался объект для «цивилизационного» контакта. Олег собрался и включил всё своё обаяние, какое осталось после вчерашнего. Наскреблось его, прямо скажем, немного — процентов двенадцать, и те слегка попахивали перегаром.
— Уважаемый, — начал он, стараясь говорить чётко, как диктор советского радио, — как мне отсюда выбраться до центра? Желательно кратчайшим путём, потому что мои ноги — это сейчас два оппозиционера, которые не согласны с политикой головы. Готовы отделиться в любой момент и объявить суверенитет. ...