Богачи

На завтрак были блины. За столом сидел малец с большим ртом и злыми глазами.

– Купи поросёнка-а, – давясь стряпнёй и размазывая по толстым щекам масло, невнятно канючил пацан, обличьем похожий на мать.

А дородная и красивая мать его – Раиса, с быстрым строгим взглядом, подкладывала блины и усмехалась: «Вот затеял!» К столу вышел гладко выбритый мужчина в тонких очках, с брюшком и лысиной – отец, Валерий Андреевич. Следом за ним – старший сын-Артур – точная копия отца, паренёк лет двенадцати.

– Па-ап, ты слышал? – спросила хозяйка мужа, – Игнашке-то нашему поросёнка надо!
– Мать насмешливо оглядела сына. – И что за блажь такая? Мало тебе курей? Да и... куда мы поросёнка-то денем, а? скажи-ка на милость? К вам с Артуром в комнату, что ли?

Родитель поправил очки и тихо, но значительно произнёс: «Ну поросёнка, так поросёнка. Ничего страшного, Раечка. Купим боровка;. До морозов подселим его в гараж к курам. Но учти, Игнат, ухаживаешь сам. – Отец улыбнулся, – яички уже есть, а на зиму ещё и мясо будет!»

Так и порешили. 

Мальчишки ели, шутили-похохатывали и в то же время зорко посматривали: не набежит ли какая тучка на чело их суровой мамаши. Раиса иногда бывала несдержанна и могла угостить нелестным словцом, а то и подзатыльником любого отпрыска. Доставалось всё больше озорнику-Игнашке: «А ну сиди-ешь! Ты чё дёргаешься, как карась на сковородке!» Но Раиса сегодня была весела и почти не обратила внимания даже на то, что Игнашка, жестикулируя, пролил варенье на белую скатерть. Раиса в материнских ласках была сдержанна, крута и грубовата и с ребятами не сюсюкалась: «Мужики! Чего с ними расцеловываться-то! Жёны будут миловать». А Валерий Андреевич, наоборот, слыл человеком мягким и спокойным. Разговаривал со всеми негромким извиняющимся тенорком. Казалось, Валерий Андреевич больше жены любил своих наследников: первенца-Артура – начитанного, уравновешенного (как и он сам), и последыша-Игнатку – хлопца делового и, не по годам, хозяйственного. «Без детей человек – не человек», – обнимая мальчишек, замечал отец при случае.

Барачные уважали Рыбиных за открытость и готовность помочь в любую трудную минуту. Как ни говори, а с их приездом и денег до получки можно было занять, соли-сахару или хлеба по-соседски – всегда пожалуйста! Конечно, и до них барачные друг ко другу по займам бегали, но на деньги особенно не расщедривались. Да и откуда денег-то столько набраться? Все тянули от получки до получки.
Эта семья переехала в барак-курятник год назад и заняла полную квартиру из двух комнат и кухни с прожорливой, как и у всех жильцов, печкой и большой металлический гараж, что соседствовал с уборной и помойкой. Комнаты были устланы коврами. Кругом – красивые безделушки, каслинское литьё, картины с лохматыми деревьями и скалистыми горами. Всюду – хрусталь и роскошь. На видном месте, на широкой полке, воздымалась любимая фарфоровая статуэтка хозяйки – чёрный ястреб. Он придавил когтями пичужку и вот-вот начнёт раздирать её в клочья. Была в этой красивой птице сила!

«Богачи!» – дружно решило население курятника. А острые на язык кумушки быстренько прозвали мать семейства «Рыбихой».
Рыбиха любила гулянки. Частенько, а уж в выходные да по праздникам – «сам бог велел», у них собиралось застолье «нужных людей». Ну и, поскольку Раиса не работала, то обеспечивал житейское раздолье Валерий Андреевич – скромный торговый служащий. Где именно и кем он трудился, никто из жильцов не знал, да и знать особенно-то и не хотел. В дни веселья открытые Рыбинские окна пыхтели табачным дымом. Из них вкусно несло съестным, и было видно, как стол ломился от всякой снеди. За столом теснился говорливый народ. Доносились звон хрусталя, смех и музыка.

«Ба-аре гуля-яют», – кивали на сытых соседей барачные. Пребывая в тех небогатых временах, можно было себе представить, каких стараний стоило всё это достать, купить, приготовить. В такие дни Рыбихе помогала скорая на руку стряпуха-Даниловна, которой с хозяйского стола доставались не еденные ею доселе деликатесы.

– Ах, какая вкусная у вас рыбка! – нахваливали гости. – А наливочка...

– Ого!.. какая...ох... во-одочка – чистейшая слеза... а балычок...ммм...

– А вот... нате-ка блины с икоркой, испробуйте – вкусныя! – это уже искусница-Даниловна по-хозяйски потчует застольщиков кулинарными изысками.
Приглашённые наперебой расхваливали гостеприимных хозяев. И, отгуляв, раскисшие и счастливые расползались далеко заполночь. Плюхались в такси и отъезжали до следующих посиделок.

– Валерка, я останусь? – басовитым хрипом спрашивал высокий и костистый Глеб Андреевич – младший брат Валерия Андреевича. В отличие от старшего, смуглый Глеб имел тяжёлый взгляд, крупный нос и большой рот с белыми крепкими зубами. Руки его были огромные, натруженные. Пегая макушка – клином, из которой густой проволокой во все стороны торчали волосы.  Чем он занимался тоже никто не ведал. Но витали слухи, что Глеб несколько лет провёл на лесоповалах. Он был ежедневным гостем в доме брата, ходил в штормовке и пятнистой тельняшке, казалось, чешуёй прилипшей к нему, и обвислых штанах, заправленных в сапоги с широкими носками; жил бобылём в дальнем бараке. «Не могу там – от стен несёт тоской», – жаловался Глеб.

– Ну, конечно, оставайся! Куда ж ночью-то, – отвечал Валерий Андреевич. – Раечка, золотко, постели Глебушке.

Плечистая печь уже с раннего утра гудела-кашеварила: хозяйкины сковородки шкворчали вкусным завтраком для домочадцев. И рядом на шестке булькали Игнаткины вёдра-кастрюли. Клубился пар – Игнатка варил борову картошку, а, сварив, засыпал муку и большой толкушкой толок варево, заливая бульоном.

Ночного дождя уже не было, на солнышке блестели и пенились лужи, и по ним, нахлобучив шапку, оступаясь и позевая от дрёмы, быстрым воолоком тащил Игнатка к гаражу ржавое корыто с приготовленным едевом. Следом  Артур пёр низкую каталку с закопчёнными помойными вёдрами, плотно накрытыми деревянными кругами. Колёса каталки то и дело выворачивались, вёдра соскальзывали, готовые вот-вот упaсть. Артур, раздражённо ворча и плюясь, подхватывал их. Наконец, братья одолевали трудную дорогу. Старший убегал, а Игнат отпирал голосистые ворота гаража, входил в тёплый и вонючий уют, обнесённый жердями для кур и закутом для поросёнка Борьки. Под подошвами скользил пол. Сено, моча, навоз и помёт – всё слилось в густую коричневую жижу. Игнашка лопатой сгребал и сбрасывал в уборную отходы, раскладывал сухую подстилку. Он кормил Борьку и насыпал курам. Пока мальчишка наводил порядок, сытый поросёнок с весёлым визгом гонялся за курами по двору. Те, всполошенные, с бешеным кудахтаньем носились по двору, хлопая крыльями – только перья летели в разные стороны! Компанию весёлому поросёнку составлял одноглазый Пузик, заливаясь лаем. Изловчившись, чухрёнок-Борька плюхался в грязную тёплую лужу и, сладко похрюкивая, принимал ванны. Наконец, Игнат заканчивал уборку, беготня прекращалась. Молодой фермер загонял животину, собирал свежие яйца и, заперев гараж, шёл завтракать.

– Нет, девки, чё хотите – говорите, а энтот растёт настоящий мужик! – дивилась на воскресных посиделках Надина бабушка - ворожейка-Александровна.

– Ага! Только в каждую дырку – затычка... – ворчала недовольная ПЕрдя-Евдоха.

– И правда, на что уж Нюркины ребятёшки – молодцы-помощники, но Игнатку с ними не сравнить, нет. – Редкостный парнишка! – не слушая Пердю, хвалила ребят и Даниловна. Даниловна-то теперь у Рыбиных почти что родня и, конечно, всё знает.
И хоть соседи от запахов и воротили носы – «только, мол, до зимы», но объедки приносили исправно – не в помойку же выбрасывать съестное!

– Господи ты боже мой, вот же черти полосатые! – темнел лицом и злобно орал на курей и поросёнка потерявший покой Захар, глядя на раскуроченную ими земляную клумбу, готовую к посадке цветочков, – да что же это за наказанье-то такое, а! Ну зла на вас не хватает, честное слово! И откуда вас черти принесли на мою голову? Игнашка! Ну ты смотри за своим зоопарком-то в конце-то концов! Щас порублю всех к чёртовой матери, тогда узнаешь!

Но соседи терпели... до зимы, терпел и дворник-Захар, даже картофельные очистки иногда приносил боровку. Уж больно хорошие были люди – эти Рыбины.

Стоял тёплый вечерок
Как всегда после трудового дня высыпала на улицу дворня. Кто судачил, кто лупился в «козла», в лото и в «подкидного». Над крышами сараек, где тучами звенели комары, клубился едкий дым. – Там, у хозблоков, дядька Захар поджигал еловые шишки, набив ими худую железную кадушку. Так он выкуривал звонких кровососов. Ребятишки папуасами скакали у дымного костра, нарываясь на окрики дворника. Обитатели гаража тоже околачивались неподалёку. – Петушок-хозяин созывал курочек к найденному зёрнышку. Пёстренький цыплёнок, попискивая, бегал среди голубиной стайки – тыкался клювом, выискивая червячка. А розовый поросёнок-Борька, привычно подымая пыль и роя землю мокрым пятачком, радостно шнырял по двору, задрав крючковатый хвостик и роняя из себя навоз. Хрюкалка даже не догадывался, что жить ему оставалось всего – ничего: до первых белых мух. 

А пока... пока сквознячок трепал верхушки тополей, ещё местами голубело вечернее небо с рваными тучками. Пахло дымом и сосновым тёсом, сваленным возле гаража. Сипел и сердито пыхтел горячий товарняк-паровоз за базой на переезде, и в сладкой истоме замирали бабочки на колючем мазутном татарнике…

А из Рыбинских окон, уже как повелось, оглашал местность пир на весь мир! – Подхваченные мощным хором гремели застольные про рябину кудрявую да про защитну гимнастёрку под бурный гогот и крики «ура!» Барачные игральщики: картёжники, лото- и доминошники, между своим делом, с удовольствием подмурлыкивали грампластинкам и горластой Рыбинской братии из настежь открытых окон. И гулянье было в самом разгаре, когда во двор курятника спешно подкатил газик и остановился у весёлых окон. Два крепких молодца заскочили в подъезд. Разноголосье враз смолкло, послышался смятенный вопль Рыбихи: «За что-о?!» И через пять минут вышел растерянный Валерий Андреевич в наручниках и в сопровождении тех крепышей. Барачные, не успев опомниться, разинули рты... А чуть опомнившись, раскудахтались:

– О-ой... я-та ить думала... это гости... а они... вона-ка – минцанеры!.. – громко сокрушалась бабка-Ефремовна.

– Посодют теперчи... – смело предположила Евдоха.

– Да что ты людей-то морочишь: «посодют»! – зашикали на неё со всех сторон. – Бедный Валерий Андреич... какой человек...

Но суд не разделил симпатий барачных почитателей и отсыпал кумиру целых двенадцать лет!
                *
Дни шли за днями. Рыбин Валерий Андреевич отсиживал срок в городской колонии. Случались свиданки с Раисой и сыновьями. А вот с соседями из родного курятника встречи не разрешались – те было сунулись, но... увы. Заключённый читал душевные письма, радовался гостинцам от близких и соседей. Его сыновья росли, учились. Игнатка, откормив борова, получил хороший барыш. А в дни каникул бегал от дома к дому с сумкой – помогал Нюрке-почтарихе. Порою сам и доставлял от отца из застенков радостную весточку. А иногда вечерком после дел хозяйских парнишка нет-нет да и подсядет к бабушкам-старушкам вставить пару-тройку слов да покалякать с ними за жизнь. Артур же усиленно занимался – оканчивал школу. А Рыбиха... А у Рыбихи, что ни день, то пьянка, что ни вечер – гулянка! «Нужные» гости куда-то порастворились, а приходила теперь разнокалиберная публика: синюшная, нечёсанная, небритая. Откуда она слеталась и с перепоя устраивала зычные разборки? Частенько Глеб Андреевич крепкими кулаками мытарил Раису – учил её уму-разуму. Она с воем и криком, в чём была, в том и убегала в крапиву. Там в крапиве-то, за сарайками, и пряталась. Так что трезвой Рыбиху уже никто и не видел.

– На что квасят? На какие шиши? – гадал барачный люд.

– Добро в комиссионке распродают, – поясняла ранее приближённая к дому Даниловна,
– ковры да хрусталь власти-то конфи…ксовать не сумели: Валерий-то Андреич всё на брата своёго, Глеб Андреича, переписал – вот и шикуют.

– Ой, глаза бесстыжия... Хоть парнишек бы постеснялися... – пуще всех бурчала Ефремовна. – Ну ладно бы она – и так всюё себя пропила, ну... а он-та? Брат ведь родный, где же совесть: устраивать бессусветные пьянки да братову же бабу и... обрабатывать! Тьфу...

– Ха, совесть! скажешь тоже! Там, где совесть была, там... знаешь чё выросло? Не-ет, совесть по нонешним-то временам – обуза для человека, – смеялась Пердя.

А Глеб Андреевич, и правда, дневал и ночевал у Рыбихи. Что там промеж ними творилось – можно было только догадываться. Однако, на удивление всем, мальчишки относились к дядьке уважительно и на шум да гам внимания не обращали.

А вчера после тяжёлого «сабантуя» Рыбиха, разогнав гостей, а, заодно, и, лихо послав к чёртовой матери Глеба Андреевича, осталась одна. Ребята на выходной ушли с ночёвкой к деду – отчиму Раисы. Голова её была свинцовой и то и дело сникала на грудь, набухшие глаза слипались. Завалившись на косяк, Раиса дрожащими руками кое-как закрыла дверь. На немощных ногах шагнула в комнату и – рухнула на пол.

Перед ней засверкали молнии, и всё вокруг закрутилось-завертелось с ужасающей быстротой! Вихрем закрутился пол, а вместе с ним с бешеной силой закружилась и сама Раиса. Её мутило. «Охх... ммм... пло-охо...» Тошнота яростно подкатывала к горлу, во рту пересохло, а в груди полыхал нестерпимый пожар. Вот кто-то опрокидывает на её тело пудовый валун. Булыга с неимоверной силой давит и давит... и сдавливает грудь так, что... нечем дышать... её сплюскивает в лепёшку! «О-о-ой...» Она уже слышит, как хрустят её кости. «... Бо-о-ольно-о...» – мотала свинцовой головой, мычала и скрипела зубами от адской боли Раиса. Она задыхалась... ртом хватала воздух, а воздуха не было. Она судорожно царапала ногтями пол, и боль становилась невыносимой. Страдалица, собрав последние силы, раскрыла тяжёлые веки – на неё изо всех углов и щелей, не мигая, пристально смотрели поросячьи рыла... свирепый огонь ухал из оскаленных глоток. Рыла, стуча копытами, приближались, злобно визжали, хрюкали и шипели, готовые сию минуту наброситься на неё... Распахнув огромные чёрные крылья, раскрыв хищный клюв и выпустив острые когти-кинжалы, прямо над лицом Раисы чёрной тучей парил её любимый коршун со статуэтки. Он, заслоняя свет и молнии, вот-вот готов с силой вцепиться в неё и растерзать в клочья! Тут из-под кровати раздался оглушительный хохот! Скоро вся комната утонула в нескончаемом визге и хохоте, хрюканье и шипеньи. И среди всей катавасии сквозь пелену женщина услышала голос... Игнашкиного хряка-Борьки! А... вот он и сам – Борька, стоит на копытах во весь рост! «Сюда её! Сюда-а!! — душераздирающе визжал Борька. – Раздевайся!»

Несчастная лежала и вся тряслась, лицо дёргали судороги. Хряк мокрым пятаком обнюхивал её. Женщина прямо перед собою отчётливо увидела кроваво-огненные глаза борова под белыми ресницами. Ощутила холодную слизь с Борькиного пятака. «Рраздевайся!» – вдруг пронзительно взвизгнул он.  Рыбиха выла в голос от страшных мук и стягивала с себя одежду. «Ползи!» – со всей силы стеганул её плёткой хряк. Коршун, хлопая крыльями, взлетел к потолку. И вот Раиса, нагая, пытается ползти на четвереньках – слабые руки подламываются. А вдоль стен дико хохочут и визжат, и мяукают свинячьи морды, дёргая вислыми ушами. Раиса спотыкается о половики и порожки, а боров, стоя над беднягой, всё стегает и стегает её с обеих сторон. Раиса падает в изнеможении... Коршун тотчас впивается в тело жертвы. Скотские рыла с диким рёвом набрасываются на неё, клыками вонзаются в горло... Все рвут и раздирают Раису на куски и...жадно с хрустом пожирают её!
*
За какие-то сутки беспрерывного ливня барак-курятник было не узнать: насквозь мокрые стены почернели. Кругом – потоп. Вот забота Захару: лишний раз метёлкой махать да реки выгонять со двора!
Ещё чуть моросило, но небо от горизонта окрашивалось синевой – верный признак, что дождь вот-вот прекратится. Дядька Захар уже на улице. Лохматый Пузик ему рад-радёшенек! Пёс, горячо дыша и вывалив красный язык, до одури сигает по лужам. Глаза его блестят, от раскалённого дыхания густо несёт псиной. Он промок, но, похоже, надоело ему сидеть безвылазно в будке после целой ночи воя. Да, Пузик всю ночь выл! И дядька Захар сквозь сон слышал. Он встал. «И чего не спится? В будке тепло, еды – полон таз... Барышню, видать, захотел». Сонно почёсываясь, Захар отошёл от окна, зачерпнул кружку воды, залпом выпил и спокойно заснул. Да и барачный люд, между прочим, тоже обиделся на Пузика: «Жуть какая-то... воет и воет... спать не даёт» Оно и, конечно, кому же охота в дождливую ночь вылезать из тёплой постели? Ну повоет да и перестанет! А Пузик чуял...

– Молока! Молока парного – Рыбиха помирает, скорей отпаивать надо!– истошно кричала, бегая по курятнику тётя Шура.

– Да где ж его взять парного-то?!
*
Тихо горела свеча. В комнатах было душно и пасмурно. В дальнем углу громоздились венки с искусственными цветами, красными и чёрными лентами. А на лавке под иконой во всём белом смиренно лежала Раиса. Возле неё молча топтались сыновья. На табуретке с печальным лицом сидел небритый и сейчас похожий на попа Глеб Андреевич в длинной ситцевой рубахе и тёмно-коричневых сапогах. «О, хосподи, – вздыхая и заикаясь, бормотал он срывающимся голосом, – Рая-Рая... какая короткая и бестолковая твоя жизнь...»

Народ прибывал. В квартире и на улице собрался весь двор и, укоризненно качая головами, цепко, на лету, ловил Глебово спотыкающееся бурчание. А в ответ его резонным словам слышалось: «Как будто он сам жил по-другому!» - «Да сам и затянул её в омут-то!» А Глеб Андреевич, не слыша пересудов, встал, отёр смуглою рукою пот с широкого лба своего и, закатывая глаза под взъерошенными бровями, перекрестился на икону: «Прости, хосподи!», нервно кашлянув, снова перекрестился уже на покойницу: «Прости меня, Рая...» Мужик часто моргал и вытирал мощным кулаком слёзы. Постояв чуток, Глеб Андреевич шумно всхлипнул и, ссутулившись, вышел. Больше его никто никогда и не видел. Говорят, уехал в Армавир к какой-то родне. А жить к ребятам пришёл дед – Рыбихин отчим.
*            
Да, думать не думалось Валерию Андреевичу, что вкатят ему такой большой срок. Тем более, надёжная защита – вот она, под рукою, которую он кормил и поил с этой самой руки. Ан, нет! Надёжа эта, спасая свои головы, разбежалась, как вши по штанам. А ему, кормильцу-поильцу, вдули по полной программе! да ещё и с конфискацией! Но, слава богу, отбирать было нечего – всё переписано на брата – для детей и Раечки. Уж Глебушка-то не оставит. Брат ведь, и тоже - Рыбин. Не забудет, поди, братец-от, как Валерий ему с малолетства всю жизнь помогал.
Парнишка-то рос задиристым, да и в учёбе не слишком усердным. А потому старший вытягивал его с уроками, а на улице шпану от него отгонял. И, когда по молоду Глебку за драку посадили, Валерий и адвокатов оплачивал, и передачки отправлял. А по выходу Глебки из мест отдалённых и с комнатой в соседнем бараке ему подсобил. Ну а как иначе-то? Валерий же брат. К тому же, старший – младшему помогать должен. Но Валерий Андреевич уже на своей отсидке всё чаще и чаще вспоминал историю, которую прочитал в далёком детстве и которая вонзилась в память и теперь не давала покоя. Да и слухи кой-какие до него в колонию доходили... А история такая: два брательника – старший и младший, верхом на конях спасались от волчьей стаи. И вот, понимая, что обоим не уйти, младший на скаку перерубил связки коню старшего брата. Волки набросились на упавшего, а этот... ускакал. И сомнения, и беспокойства одолевали Валерия Андреевича и, конечно, не напрасно.
*
Но вот наступил заветный час, и бывший узник – Валерий Андреевич Рыбин, вышел за тяжёлые ворота на свободную красивую улицу, местами заросшую курчавой травою. Остановился... вдохнул свежего воздуха – хорошо! Шумели берёзы, предвещая грозу. По небу прокатывалось ленивое ворчание грома. На темнеющем небосклоне поблёскивали молнии. Нет, ничего в мире не переменилось – тот же гром, те же молнии, и те же воробьи и голуби хлопочут под ногами. И люди... спешат, спешат куда-то, торопятся. И никому дела нет до него...

– Валерий Андреевич!

– Папа!

Огляделся... «Ой... Игнашка с Артуром... как раз вовремя! Смотри-ка ты, совсем взрослые... парни прямо. А рядом... кто это? Дядька Захар с тётей Шурой! Вот молодцы-то! Постарели...» И хоть по возрасту они не так уж и далеко ушли от Валерия Андреевича, но, почти как и все соседи, он привык их называть «дядей» и «тётей»! Смешно, конечно. Так ведь и они его величают по батюшке. А между тем, на пыльную бетонку уже падали крупные капли дождя, и они гнали отсюда наших героев... в новую жизнь!

А в новой жизни самым удивительным для всех показалось то, что сиделец, вроде, и тосковал по своей золотке – красавице-Раечке, а по выходу из заключения как-то уж больно быстро нашёл себе даму по сердцу!

А что же сыновья-Рыбины? – Старший Артур, окончив танковое училище, женился и уехал по распределению в Германию. А младший – Игнашка... нет, он уже добрый хозяин – Игнат Валерьевич, отслужив в армии, получил там специальность повара. Женился на официантке и, прикопив капитал и ещё подучившись, открыл с женою свой ресторан, где нашлось дело и отцу с мачехой. И все они стали жить-поживать и нового добра наживать!

____
Фрагмент романа "Любовь у курятнике", по которому создан полнометражный художественный фильм "Искренне Ваша"