Я люблю Сталина!

В детстве я не задумывался над тем, откуда я родом. В шесть лет, придя однажды из садика, я во весь голос запел:
— Я маленькая девочка, играю и пою, я Сталина не видела, но я его люблю!
Мой дядя Леонард, в честь которого меня и назвали, с гневом оборвал:
— Какая же ты девочка? Сейчас же прекрати!
Я был поражен. Мой добрейший дядя, всегда улыбающийся, с благородными, интеллигентными чертами лица, просто был вне себя.
Он бывал у нас часто. Очень любил подначивать моего отца, и тогда папа начинал строить гримасы, разыгрывать шутливые пантомимы. Ему безумно нравилось смешить брата, ведь тот хохотал заразительно, мило и от души. В разгаре этих мини-спектаклей дядя подавал реплики, буквально захлебываясь от смеха и предвкушения:
— Волди! — (Отца звали Волдемар, но в России все величали Владимиром). — А вот это ты можешь?
Отец реагировал мгновенно, и тут же разворачивалось новое действие. Задрав штанины, он лихо прыгал сквозь веревки с сохнущим бельем, сигал с сарая и корчил забавные рожицы. Мог запросто взобраться по огромному клену на крышу дома! Нам, пацанам, подобные трюки строго-настрого запрещались — ни на сарай, ни на крышу отец лезть не разрешал. Сам же он однажды даже спрыгнул с нее на землю. А как-то раз без помощи рук, балансируя, взбежал наверх по приставной стремянке! Дядя, конечно, по крышам не лазил и через веревки не скакал. Он оставался благодарным зрителем и сценаристом, получавшим от этого стихийного театра безмерное удовольствие и счастье


Мама наблюдала за этими безумными прыжками через бельевые веревки и кульбитами с крыш молча. Конечно, она не оставалась равнодушной, но перечить отцу не решалась. Да и некогда ей было подолгу следить за этим баловством — домашние дела никогда не заканчивались, и среди вечных забот ей было совсем не до смеха.
В своих пантомимах отец часто использовал подручные предметы. К примеру, мог схватить штатив от фотоаппарата, с которым приходил дядя. Направив одну из ног треноги в небо прямо с открытой веранды, папа начинал изображать увлеченного астронома. С абсолютно серьезным, нарочито глуповатым лицом он пытался разглядеть звезды. Когда «открытия» не удавались, его физиономия принимала уморительно недоуменное выражение. Отец изгибался в самых немыслимых позах, чтобы получше настроить свой импровизированный «телескоп»: даже нагибался и, засунув голову между ног, продолжал упорно изучать небосвод — якобы так видимость становилась четче. Его брат Харди (так папа ласково называл Леонарда) просто покатывался со смеху, беспрестанно щелкая затвором.
Позже рождались снимки. И эти кадры были настоящими шедеврами! Дядя вообще являлся главным летописцем нашей родни, а его работы выглядели как подлинные произведения искусства. Я по-настоящему ему завидовал. Оставаясь фотографом-любителем, дядя подходил к делу с высочайшим профессионализмом. У него хранилась толстая книга, где подробно описывались все секреты съемки и проявления пленки. Он безупречно рассчитывал выдержку, ювелирно выставлял диафрагму, досконально разбирался в фотобумаге и химикатах. Среди его работ невозможно было отыскать брак — дядя был перфекционистом до мозга костей. За что бы он ни брался, всё делал аккуратно, изящно и на века.
В разгар этого веселья на крыльцо обычно выходила бабушка — их мать, маленькая, интеллигентная и очень милая старушка. Она нежно напутствовала:
— Дети! Только не разбейтесь! Осторожно! Скоро будем кушать!
И, любовно глядя на своих сыновей, которым было уже под сорок, бабушка уходила обратно на кухню — творить для всех, а особенно для своих мальчиков, их любимые угощения. Братья бесконечно любили друг друга, и эта преданность росла из самого детства. Я, пожалуй, больше не встречал в жизни братьев, которые бы так же трепетно заботились друг о друге.
Правда, в тот день отец тоже остался мной недоволен. До моей дурацкой песни они с дядей весело хохотали, шутили о чем-то своем, но теперь им стало не до смеха. Срочно выпроводив меня из комнаты, они начали вполголоса о чем-то переговариваться. Я долго не мог взять в толк, почему дядя так резко среагировал на эту, казалось бы, невинную детскую песенку. Да, я не девочка, но к чему такой гнев?
Бабушка жила с нами. Ей принадлежала крохотная комнатушка — всего восемь квадратных метров. Она уже находилась на пенсии. В молодости бабуля окончила гимназию с золотой медалью, и это, в общем-то, было всё её официальное образование. После войны она работала учителем немецкого языка. Пенсию получала крошечную.
Вечером, когда вся семья собиралась за большим столом, она аккуратно разливала первое по тарелкам и с легким трепетом спрашивала отца:
— Ну как, Володя, суп? Вкусный?
— Да, мамочка! — неизменно отвечал он. — Суп просто изумительный!
И это было чистой правдой: даже постный суп без грамма мяса бабушка умела сварить восхитительно. Она колдовала над кастрюлями — что-то обжаривала, терла, смешивала, превращая самые простые, скромные продукты в объедение. Конечно, кормила она нас не только супами. Бабушка пекла потрясающие пирожки с ливером, картошкой, луком и яйцом, варила ароматные компоты, а по праздникам устраивала настоящий пир. До сих пор помню её пироги с повидлом из нежнейшего сладкого теста, украшенные витыми косичками, а также покрытых глазурью сахарных зайчиков, птичек и пышные булочки.
Но главным её шедевром был национальный немецкий пирог — Рибелплац. Бабуля замешивала сладкое тесто, а сверху посыпала его хрустящими тертыми кусочками, приготовленными по особому, секретному рецепту. Точных пропорций я не знаю, но, кажется, туда шли мука, сгущенное молоко, яичные желтки и сливочное масло... Полный секрет бабушка унесла с собой, но неповторимый, нежный вкус этого пирога остался со мной навечно
Пельменей бабушка никогда не лепила. Во-первых, в доме попросту не водилось мяса, а во-вторых, родилась она на Украине, поэтому чаще всего баловала нас варениками с творогом или картошкой. Да и много чего еще она готовила, просто сейчас, спустя годы, вспомнить трудно. Бабушка уехала от нас, когда мне исполнилось лет десять — переселилась к своей дочери Регине, у которой и прожила почти до самой смерти.
Ела она совсем мало: нальёт себе один черпак супа да съест четвертинку хлеба — вот и весь обед. Вечером всегда складывала в стаканчик свои зубные протезы. Мне она объясняла, что потеряла зубы еще в молодости, потому что чистила их угольным порошком — зубной пасты тогда и в помине не было. Делала она это настолько усердно, что быстро стёрла эмаль, после чего зубы начали крошиться и разрушаться.
Ещё с нами жила тётя Нюта со своей приёмной дочерью Ниной Белотеловой. Тётя Нюта была родной сестрой моей бабушки Елены. Она тоже в своё время окончила гимназию. Её жениха убили в Гражданскую войну, и больше она никого не смогла полюбить, хотя ухажёры за ней вились знатные, даже из числа красных командиров. Так и осталась на всю жизнь старой девой, как тогда говорили. В молодости тётя Нюта жила в Москве, работала секретарём-машинисткой в каком-то советском ведомстве, а позже — домоправительницей у крупного партийного деятеля.
Но во время войны её, немку, забрали в трудармию. Там, на соляных озёрах, в ледяной воде до глубокой осени она босиком собирала соль деревянными граблями. От этой каторжной работы пальцы на её ногах скрючились и намертво переплелись. Тётя Нюта никак не могла подобрать себе обувь, ноги постоянно ныли, и она без конца мазала их целебными снадобьями.
Всего в их семье было семеро детей — два брата и пять сестёр. Обоих братьев унесла безжалостная эпоха. Александр Гардер в 1937 году был расстрелян в городе Балашове в возрасте сорока трёх лет. Пока я знаю о нём мало, но сохранились источники, где можно восстановить его судьбу подробнее. Второй брат, Бернхард, умер от голода и болезней, подорвав здоровье в той же трудармии
Первый набор в трудармию — примерно сорок тысяч человек — полностью погиб от голода и непосильной работы на лесозаготовках и рытье котлованов под фундаменты заводов. Условия содержания там были ничем не лучше, чем в фашистских концлагерях, а порой даже хуже. Людей заставляли трудиться до полного истощения организма. Еды выдавали ничтожно мало, одежду не выделяли — донашивали то, в чём приехали, а в землянках стоял страшный холод. Зачастую трудармейцев выкидывали в чистое поле, где среди суровой Сибири они должны были сами, прямо в снегу, сооружать себе хоть какое-то подобие жилья.
От гитлеровских лагерей это место отличалось лишь отсутствием крематориев. Но их заменяли болота, куда сбрасывали десятки тысяч обледенелых тел. Зимой трупы подолгу лежали штабелями под открытым небом. Хоронили просто и дёшево: если имелась техника, бульдозерами сталкивали мертвецов в болотную жижу, и всё. Выжить в таком аду казалось нереальным — в обычной тюрьме шансов остаться в живых было несравнимо больше. Но советские немцы оставались исключительно законопослушными и трудолюбивыми. Они работали до последнего вздоха, и первыми погибали самые рослые и сильные.
Бернхард как раз и был таким — высоким, статным красавцем. Ему "повезло" лишь в одном: его списали как "доходягу", то есть как человека, окончательно непригодного для работы и жизни. Такое "счастье" — уехать домой умирать — выпадало очень немногим. Вот в числе таких обречённых счастливчиков и оказался Бернхард.
Через неделю после возвращения к родным он скончался. Да и как могло быть иначе? Семья, к которой он приехал, сама едва держалась от голода, причём далеко не в родных стенах. Из собственных домов их выкинули в первые же дни войны, раскидав и раздав в бескрайних степях Казахстана, Узбекистана, Киргизии и суровой Сибири.
Те первые наборы — около сорока тысяч человек — погибли целиком. Это позже, к 1943 году, условия содержания и снабжения чуть-чуть улучшились, и смертность перестала быть настолько катастрофической. Тот страшный период подробно описали мои отец и мама, а я бережно собрал их рассказы в отдельную книгу, назвав её "Воспоминания моих родителей".
Вслед за братьями в семье Гардер подрастали девочки. Старшей была моя бабушка Елена, за ней шли Нюта, Мария, Луиза и, наконец, самая младшая — Элла. Судьба этих прекрасных девушек оказалась трагичной. Лишь одной Луизе улыбнулась удача: она прожила долгую жизнь в достатке и любви, окруженная заботливыми детьми. Ей повезло только потому, что еще совсем юной она успела уехать в Канаду. Остальных же безжалостно раздавило колесо советской истории.
Так почему же тогда так сильно разгневался мой добрейший дядюшка Леонард? Да потому, что в его глазах я, сам того не ведая, стал предателем памяти собственных дедов, дядей и тёть. Я, их потомок, посмел во весь голос заявить, что люблю Сталина! Люблю человека, который лишил мою семью родины, дома и самой жизни.