Как я стал учителем в 16 лет

Как  я стал учителем




 Автор  Пётр Гардер

Арнсберг 2026








   ЧАСТЬ I. ИСТОРИЯ И НАСЛЕДИЕ ПЕТЕРА ГАРДЕРА
Предисловие к семейным рукописям
Леонард Ремпель, 10 января 2010 г.
«В этих записях мой прадедушка описывает мирную жизнь людей в меннонитских деревнях. Он рассказывает о себе самом, о своем знаменитом отце Бернгарде — учителе и проповеднике, о дяде Избранде и о дедушке.
Этот труд поистине уникален: пожалуй, нигде больше невозможно столь глубоко прочувствовать и узнать повседневный быт меннонитов той эпохи. За сто лет рукопись пережила множество трагических событий. Она безмолвно свидетельствовала об уничтожении некогда великолепной, цветущей, чистой и полноценной жизни меннонитских поселений на Украине, о гибели людей, расстрелянных или погибших от голода.
Сама книга потеряла несколько страниц, но, вопреки всему, сохранила неповторимую атмосферу ушедшего времени. Проблемы, которые поднимаются в ней, актуальны для нас сегодня и останутся важными в будущем.
Я бережно восстановил эти строки в знак памяти о моем глубоко уважаемом и любимом прадедушке Петере Гардере — чтобы его потомки и новые читатели могли хотя бы на мгновение заглянуть в ту далекую жизнь».
Детство и родительский дом
Петер Гардер родился 15 июля 1868 года в Гальбштадте — месте, которое он всю жизнь преданно считал своим единственным истинным домом. Он появился на свет в большой и дружной семье меннонитского проповедника и поэта-евангелиста Бернгарда Гардера (1832–1884) и его супруги Катарины, в девичестве Бошман (1831–1878).
Катарина в свое время иммигрировала вместе с родителями из Пруссии, а через семь лет вышла замуж за Бернгарда. Этот союз был благословен одиннадцатью детьми — восемью сыновьями и тремя дочерьми. Судьба не щадила семью: трое мальчиков умерли еще в младенчестве. Петер стал седьмым по счету ребенком.
Когда Петеру едва исполнилось десять лет, его постигло первое тяжелое горе — ушла из жизни любимая мать. Катарина навсегда осталась для маленького мальчика абсолютным эталоном женской красоты, душевной нежности и материнской заботы. В её доме всегда царил идеальный, образцовый порядок, а сама она потрясающе вкусно готовила традиционные немецкие национальные блюда. Став взрослым, Петер подсознательно искал в женщинах именно те светлые качества, которые когда-то заложила в его душу любящая мать.
Через четыре месяца после безвременной кончины Катарины отец был вынужден жениться во второй раз на Хелене Эверт, которая позже подарила ему еще троих дочерей. На этот шаг Бернгард пошел исключительно по нужде: он безумно любил покойную супругу и тяжело страдал от утраты, но на его руках остались трое совсем маленьких детей, росших без материнской ласки.
Наследие отца: вера и свобода мысли
Отец оказал на формирование личности Петера колоссальное влияние. Бернгард Гардер был настоящим подвижником веры и реформатором меннонитской общины. Он решительно отверг существовавший до него сухой порядок — читать церковные проповеди строго по написанному листу, нагоняя на прихожан скуку и страх перед карой небесной.
Облагая encyclпедическими знаниями в области истории, географии и мировой литературы, Бернгард лично дружил со многими известными передовыми проповедниками своего времени. Это позволяло ему свободно, ярко и неутомимо вести борьбу с религиозными перегибами и закостенелостью общины. Его Бог не был карающим судьёй — Его Бог во многом походил на милосердного Бога русских православных прихожан, чьи колокола звонили в долине неподалеку от их дома в Гальбштадте, торжественно призывая верующих на воскресную службу.
Годы учебы и первые шаги в литературе
Хотя за свою жизнь семье довелось сменить несколько деревень, именно в Гальбштадте Петер получил образование. Здесь он успешно окончил сначала начальную, а затем и среднюю школу общины — то самое учебное заведение, которое много лет назад окончил и его выдающийся отец.
В середине 1880-х годов местная средняя школа делилась на два уровня: основной курс начальной школы (3 года) и дополнительный курс педагогического обучения (2 года). Русский язык тогда изучался исключительно как иностранный, и вплоть до 1890 года абсолютно все уроки в общине велись только на немецком языке.
Именно отец передал Петеру свой бесценный дар педагога и развил в нём глубокие литературные способности. Позже, работая школьным учителем, Петер Гардер напишет несколько книг, среди которых:
    • «Lose Bl;tter» («Лоскутные листки»)
    • «Lutheranische Cousine» («Лютеранская кузина»)
В этих произведениях он с ювелирной точностью, этнографической детальностью и душевной теплотой опишет быт, нравы и жизнь меннонитов в немецких колониях.
Профессия учителя далась Петеру нелегко. О том, через какие тяжелые внутренние муки, сомнения и духовную борьбу ему пришлось пройти во время освоения этого непростого ремесла, Петер Гардер очень искренне и подробно рассказал в своей личной записке, которая открывает его собственные мемуары…
РУКОПИСИ ПЕТЕРА ГАРДЕРА
(Перевод Леонарда Ремпеля)
   Глава 1. Как я стал учителем в 16 лет.
История о том, как я, собственно говоря, стал учителем, до сих пор кажется мне удивительной, да и без пары шуток тут не обошлось. Рассказывая теперь о самом себе, я оправдываю это, во-первых, тем, что между сегодняшним днем и теми временами прошло уже около тридцати лет, а во-вторых, выражаясь словами Лютера, моей персоне это принесло мало чести.
В свои пятнадцать лет я был учеником центрального училища с большими амбициями, да к тому же неистощимым на небывалые проказы и каверзы. Как-то раз на перемене я запрыгнул на учительскую кафедру, водрузил на нос забытые кем-то из учителей очки и начал: «Ребята, а ведь учительское ремесло — преудобнейшее, должно быть, занятие! С каким удовольствием я бы вас всех, дорогие друзья, по очереди оттаскал здесь за вихры! Сопротивляться-то, как известно, нельзя, ведь это было бы нарушением школьных правил, за которое можно схлопотать минимум два часа карцера! Ну что, мои милые воронята и зубры, года на три мы это дело попробуем!»
«Ты?! — прервал меня сосед по парте, толстый Давид, у которого я всегда списывал задачи по алгебре. — Через три года ты скорее свинопасом станешь!»
Пришел экзамен, и я провалился.
«Что теперь?» — опечалился отец.
«Я хотел бы в гимназию в Б.», — робко и неуверенно попросил я, ведь это уже давно было моей заветной мечтой, да и толстый Давид тоже собирался в гимназию. Отец рассмеялся сквозь слезы: у него самого едва-едва хватало средств, чтобы прокормить все те рты, которыми наделил его Господь.
Так я попал в учение к лавочнику в Крыму. Вместо вымечтанных серебряных пуговиц — дегтярные пятна на сюртуке, вместо школьной указки — аршин в руки! Но дальше было еще лучше, о чем вы сейчас и услышите.
Первая весна в Крыму принесла мне такое поношение, которого мне хватило на всю оставшуюся жизнь. Мой хозяин отправил меня пасти свиней, вернее — приучать их к воле на пастбище. Я запротестовал со всей серьезностью. Хозяин же рассмеялся и сказал, что в этом нет никакого стыда, а напротив — сплошное веселье. Мол, и он сам, и староста, и школьный учитель с детьми — все выходят.
Я нехотя побрел за ним на улицу, где уже собралось все село, от мала до велика, учителя с учениками, а посредине — хрюкающее, визжащее, щетинистое воинство. Одинокий в своих мыслях и в своей гордыне, я тащился позади этой веселой компании. «Если бы это увидел толстый Давид!» — снова и снова проносилось у меня в голове, отчего кровь приливала к щекам.
Вдруг впереди поднялся сильный переполох. «Лови его! Лови! Хватай за уши и за задние ноги!» Вскоре я понял, что эти крики обращены ко мне. Огромный боров прорвал ряды и бросился прямо на меня. Со всего маху я навалился на него и вцепился в щетину. Но дикий зверь молниеносно повернулся. В следующую секунду я оказался у него на спине, и — бац! — уже лежал на земле.
Толпа разразилась громоподобным хохотом. Стыд и ярость выдавили у меня слезы. Крепко стиснув зубы и сжав кулаки, я побежал домой. Запер за собой дверь и, рыдая, рухнул на жесткую постель.
«Толстый был прав: свинопас! Настоящим свинопасом стал, торговцем дегтем и коринкой (изюмом) — вот кто я! .. Но я им не останусь. Ни за что и никогда! Я еще стану кем-то! Путей много, тот или этот… но как начать? Что делать?» Так бурлило, кипело, вопрошало и бунтовало все у меня внутри, словно морской прибой.
Тукарльча, где находилась наша лавка, была лишь маленькой деревушкой с крайне непритязательными жителями, да и соседние татары все чаще уезжали от нас в Скарлош, другую немецкую деревню, чтобы делать покупки там. Естественным следствием стало то, что мой хозяин в конце концов был вынужден закрыть и продать свою лавочку. Где я останусь и что со мной будет, ему было так же безразлично, как и всем остальным людям на земле; ведь мой любимый отец к тому времени уже ушел в мир иной.
И вот однажды в лавку вошли трое мужчин. Одним из них был Ом (дядя) Избранд, мой дальний дядя.
«Ну, в этот раз ты точно не угадаешь, зачем мы пришли?» — добродушно сказал дядя.
На мой вопрос, не желают ли они чего купить, он, смеясь, продолжил: «Именно так, и купить мы хотим тебя! У нас еще нет школьного учителя, и мы постановили нанять тебя; чай, не откажешь нам?»
Должно быть, я посмотрел на дядю с немалым изумлением, потому что предложение было слишком неожиданным. Тогда я объяснил мужчинам, что в преподавании я ровным счетом ничего не смыслю, поскольку педагогике не обучался.
« Если бы ты не был для нас хорош, — возразили они, — община не послала бы нас за тобой. Мы даже верим, что если ты согласишься, у нас будет самый ученый учитель на сто верст в округе. Так что не ломайся долго и соглашайся! Мы положим тебе хорошее жалованье: 100 рублей за зиму, а кормиться будешь по очереди («ходить по кругу»)!»
«Только этого не хватало! — в ужасе воскликнул я. — Как племенной скот из дома в дом? Ну уж нет, тогда я точно не согласен! Что бы толстый на это сказал…?» — я вовремя прикусил язык. — «По кругу я ходить не буду! Нанимайте кого хотите!»
«Да не будь ты таким глупым, парень! — прикрикнул Ом Избранд. — Ты же сам не ведаешь, что говоришь! Когда у нас узнают, что учитель идет обедать, на стол выставляют все лучшее, что есть в доме. Каждый с нетерпением ждет этого дня, ведь тогда всегда подают угощения из пшеничной муки!»
Я же к тому времени уже слышал о несчастье одного начинающего учителя, который «ходил по кругу» и которого везде потчевали пшенной кашей со свининой: в воскресенье, понедельник и так вплоть до субботы — каждый обед пшенная каша и свинина! И когда в следующее воскресенье на столе снова задымилась пшенная каша, он просто ушел и нанялся мельником на ветряную мельницу.
В конце концов Ом Избранд вызвался взять меня на постой на зиму за 30 рублей, то есть на все время учебы. Только когда мужчины попрощались и ушли, я в полной мере осознал, что же я натворил, ведь я совершенно не собирался принимать это предложение. Мне стало страшно и тоскливо; однако три рубля задатка уже лежали у меня в кармане, и я стал законным школьным учителем в Яркантау.
Что бы сказал на это толстый Давид? Ну, кто теперь прав, толстяк, я или ты?
Вот так я им и стал.
   Глава 2. Волнения перед поездкой
Представь себе, благосклонный читатель, школу своей деревни. Это величественное здание на высоком фундаменте, окруженное старыми ветвистыми акациями. В настоящем школьном доме ничего не разваливается и не шатается — всё крепко и чисто. В нем высокие окна с зеркально блестящими стеклами, сквозь которые всегда беспрепятственно струятся свет и солнечные лучи.
Стоит этот школьный дом и взирает вверх и вниз по улице, поверх крестьянских изб, будто хочет сказать им: «Не правда ли, я куда важнее вас! Да, на моем чердаке не хранится золотая пшеница; да, в моих комнатах ты не найдешь ни серебра, ни золота, ни иных сокровищ — но я таю в себе сокровище величайшего значения: во мне бурлит источник, мимо чистой воды которого ни один гражданин не должен пройти неучем!» А спешащему мимо по своим делам путнику школа предостерегающе кричит: «Задержись на мгновение, прохожий, и загляни в радостную суету приветливого класса! Как думаешь, если бы даже только пять процентов посеянных здесь семян оказались всхожими, разве нельзя было бы — при условии, что Отец Небесный вовремя пошлет дождь и солнце — надеяться на благословенный урожай?»
Так рассуждает школьный дом и мнит о себе необычайно много, хотя ему постоянно приходится видеть в своих стенах немало халтуры, глупостей и несовершенства. Школа, деревенская школа — это термометр, по которому можно судить о благосостоянии не только данной деревни, но и всего государства. Запущенные дела в общине и государстве всегда оказываются продуктом запущенных, невежественных людей. А такие люди либо вообще не имели начальной школы, либо их школа была запущенной — или же, что еще куда хуже, они вместе со светлой детской верой насильно отвергли и школьное благословение.
Если я теперь добавлю: «Школа всегда была тем, чем делал ее учитель — не обстоятельства, не община, не начальство, не маленькое или большое жалованье, а именно то, что делал из нее сам учитель», — меня уже никто не назовет бунтарем за то, что я сам себя провозглашаю королем. Впрочем, при моем вступлении на престол обстановка была далеко не торжественной, о чем вы сейчас и услышите.
В тихие часы я часто доставал свои три рубля задатка и подолгу разглядывал их, погруженный в думы. То они казались мне иудиной платой, за которую я предал что-то, уповая на чужую неосведомленность, то вдруг меня охватывало чувство, похожее на тоску юноши по дому на чужбине. Торговая лавка так и осталась для меня чуждым ремеслом.
Как-то вечером, после закрытия лавки, я снова, как и в прежние дни, сидел на корточках перед своим сундуком и дрожащими пальцами перелистывал учебные пособия, которыми пользовался в центральном училище. Я читал то раздел из физики, то страницу из всемирной истории или географии, мысленно переносился обратно за школьную парту и пытался с крепко зажмуренными глазами вызвать в памяти дорогое, приветливое лицо старого «Папаши» (так мы называли Г. Нойфельда — особенно любимого учителя). Мне хотелось еще раз услышать и усвоить его серьезный, спокойный урок.
Всё напрасно! Лицо-то являлось — оно, признаться, является мне и сегодня, когда я в школе готов «разойтись» и хочу заставить себя проявить кротость. Это дорогое лицо являлось как живое, со всеми его морщинками и сползшими на кончик носа очками, но рот оставался нем.
До того дня, когда за мной должны были приехать, оставалось всего несколько дней, а у меня в голове всё еще было так смутно. Преподавание казалось мне дремучим, страшным лесом, в котором я никогда не найду дорогу. В дурном расположении духа я убрал книги на место и, не раздеваясь, повалился на постель. Вдруг мне пришла в голову молниеносная мысль — из тех, что нередко рождались у нас в училище, когда нужно было устроить какую-нибудь веселую проказу.
«И как только я раньше до этого не додумался! — вскочил я. — Сколько часов вместо бесплодных тревог я мог бы потратить на подготовку к предстоящей школьной работе! Кто, как не местный учитель, даст мне лучший совет, познакомит с книгами, которые используются в деревенской школе, и научит, как с ними обращаться?»
С грудью, полной надежд, я тотчас поспешил к нему. Учитель из Т. был широко известен в округе как необычайно работящий крестьянин. Руки его были мозолистыми от труда; кем он только ни был в одном лице: летом — плоть от плоти крестьянин, зимой — батрак, служанка, шорник и изготовитель деревянных башмаков, писарь при старосте и, наконец, насколько позволяли ум, силы и время — школьный учитель.
«Хороший учитель» Вульф — так звали этого человека — уже много лет жил в полном согласии со своей общиной. У них не было друг к другу никаких претензий. Если кому-то требовалось немного наличных денег, он наверняка и без лишней «писанины» (на местном диалекте — Schrieweri) получал их у учителя; о процентах и речи никогда не шло. К Новому году люди тоже не скупились: давали учителю прибавку на будущий год — пуд-другой пшеницы с хозяйства или десятину паровой земли под тыкву и кукурузу, смотря по тому, что он запрашивал.
Когда я вошел в комнату к учителю Вульфу, он как раз был занят тем, что плел кнут из двенадцати ремней — «f;r tietlang waren» (чтобы скоротать время). Он уже слышал, что я нанялся учителем в Яркантау, и жестом пригласил меня присесть. После этого он спокойно продолжил плетение, выжидая, заговорю ли я и что именно скажу.
Поскольку от волнения и робости я не мог выдавить из себя ни слова и неловко замер в долгом молчании, он ненадолго прервал работу и бросил на меня долгий, оценивающий взгляд. Затем он плюнул на лежащие перед ним ремни, обмотал концы вокруг рук, крепко натянул их и произнес на своем протяжном, добродушном диалекте: „Darbi k;mmt nich v;l wat rut!“ — то есть «из этого дела много не выжмешь» (имея в виду учительское ремесло).
До этого момента я вообще не задумывался о том, «выжму» ли я из этого выгоду, то есть заработаю ли я много денег на учительском поприще. Куда больше меня ежедневно, да что там — ежечасно, пугала мысль о том, смогу ли я соответствовать хотя бы самым скромным требованиям. «Из этого дела много не выжмешь!» — вот каков был короткий, ясный и отчетливый итог его опыта в школьной жизни; к этому ему больше нечего было добавить.
Снова последовала долгая пауза, во время которой он, склонившись над своим шорным станком («римским конем»), усердно плел дальше. Наконец я раздосадованно выпалил, чтобы он дал мне хоть какой-нибудь совет, как подступиться к делу; ведь именно за этим я к нему и пришел. Я сказал, что хочу стать учителем и во всё вникнуть, если это вообще возможно — чего бы мне это ни стоило!
Учитель Вульф почти в испуге выронил кнут и несколько секунд смотрел на меня полувопросительно, полуизумленно. Уж не знаю, поразило ли его мое школьное рвение или озадачило мое плаксивое состояние, но после долгой паузы он прокашлялся и, как мне показалось, с легким оттенком жалости произнес: „Na, wenn ’t dann nich anners well, dann man mal probieren!“ («Ну, коли по-другому никак, тогда надо пробовать!»).
Это туманное изречение оракула Вульфа я истолковал как ободрение. Да, верно! Как всё просто: зима в Крыму не так уж долга; если ничего не выйдет, в дегтярную лавку ты всегда вернуться успеешь! И «пробовать» в последующее время мне пришлось на совесть, буквально в смысле слов писателя: «Ищет мул в тумане свой путь».
   Глава 3. Дядя Исбранд
Мой дядя Исбранд забрал меня с вещами и в долгой дороге на телеге, рассказал мне, что больше 32 рублей за мой прокорм и ночлег общество ему не дало, но он хочет от меня большего. Он бы с удовольствием пошёл в школу, но сидеть среди малышей, со своими 65 годами, это для него поздно.  Он уже старый гриб и не подходит для этого дела, но если я его до весны выучу писать свою фамилию на русском языке, то ему большего и не надо, так как он знает, как это тяжело, научить старого пса лаять!
Так же, мой любимый дядюшка, рассказал мне о моих будущих хозяевах.  Пастор Б. является вором, который отбирает у людей их земли, и всеми силами сорит людей между собой, да к тому же он травит людей своей Гомеопатией. Но в десять раз хуже его, был   краснорожий Беккер, этот противный осел, который не оставлял ни одного человека, чтобы не избить. Этих двух фамилий, я должен опасаться и ни в коем случае им не доверять, даже если они мёдом будут мою морду мазать!
Дядюшка был грубоват на слово. Другие люди были, по его словам, вполне нормальными и с ними можно было хорошо жить, если не вызывать собаку из будки! Я был на стороне моего дяди и верил ему.  Дядя был высоким и крепким мужчиной, с искренним лицом и бесхитростными глазами, небесно-синего цвета. Он мне нравился, этот огромный мужчина с длинными руками и ногами, обутыми в обувь "шлорры"* казался мне богатырём. Моё воображение, возбудило во мне юношеское мужество, перед встречей с такими опасными людьми и я спросил дядю:
-А на тебя не пытался хоть один раз, напасть этот рыжий Беккер?
Мне не верилось, что кто-нибудь осмелился напасть на этого доброго великана.
- Естественно!- ответил он с усмешкой, его лицо покрылось морщинами и глаза загорели возмущением
-Один раз я, в заднем дворе, рубил кусты и не думал ни о чем плохом. Этот пройдоха, как кошка, подкрался ко мне с сзади и так ударил меня вилами по голове, что даже черенок сломался! У меня в глазах все позеленело.  Что там дальше случилось, я не знаю, но я просто был в не себя от возмущения!   Я даже до сих пор стыжусь об этом говорить! Беккер потом должен был много месяцев хлебать суп гемотерапии!"
- "Вот и наше село видно!" - прервал он свой рассказ.
И вот въехали мы в деревню, в которой была моя школа. Моё сердце билось сильно, все население деревни вышло меня встречать, и ребятишки даже на заборах сидели. Все хотели посмотреть на нового учителя.  Мне было всего 16 лет и первые ошибки я сделал сразу же, как только въехал в деревню. Я никого не приветствовал.  В той деревне, в которой я вырос, эта традиция уже отошла, и я не приветствовал людей, которых не знал. От этого я только потерял. Люди говорили, что можно ожидать от такого учителя? Не очень-то и много, так как он не может даже сказать: «Добрый день!"
Другие говорили, что я гордый фрукт и было бы лучше, сразу же меня выгрузить за огородами. Все это привело к тому, что все охладели ко мне и только краснорожий Беккер и пастор Б. хотели иметь со мной дружбу. Это событие очень меня расстроило. Ведь как раз с этими людьми, я не должен был поддерживать контакт. Недоверие жителей к учителю, это своего рода яд на нежный цветок. В эти трудные для меня дни, я познакомился с женщиной, которая была женой моего дяди Исбранда. Это была женщина редкого ума и доброго сердца. Она была оазисом в пустыне. Но к моему горю, она умерла на третий или четвёртый месяц пребывания меня у них. Как горько я плакал, что потерял такую материнскую подругу, которая подарила мне щедрость своего материнского сердца, как мне её не хватало, ведь прошло уже восемь лет, как я был без материнской любви моей мамы, которая рано умерла. И для школы она тоже дала мне первые наставления, но об этом в другом месте. Как будто Господь дал мне бесплатно столько разочарований и страданий, чтобы подготовить меня к учительской профессии.
   Глава 4. Первый год моего преподавания

В сборнике загадок Гюлля «Мешочек с орехами для щелканья» есть вопрос: у какого короля нет дворца? Составитель загадки имел в виду лишь птичку крапивника (по-немецки — Zaunk;nig, буквально «король забора»), и совсем не думал о школьном короле из Яркантау в лето 1885 года, у которого дворца тоже не водилось. Нет, нет, моя первая школа ни в коей мере не являлась дворцом; она скорее напоминала пекарню или лачугу для варки золы.
Стены высотой едва ли в два с половиной аршина были сложены из дикого бутового камня, а снаружи не были ни оштукатурены, ни побелены, в отличие от большинства деревенских домов. Вокруг школьного двора не было ни забора, ни канавы, ни изгороди; и коровы, возвращаясь вечером с пастбища, с особым удовольствием чесали шею и лоб об острые, твердые углы школы. В каждой стене торчало по маленькому покосившемуся окошку без наличников и ставней, с зеленоватыми, отливающими синевой, наполовину ослепшими стеклами. Неотесанная дверь вела в класс через кухню (в которую дым валил либо из трубы, либо во время топки прямо из печного отверстия). Пол как здесь, так и в кухне был земляной, утоптанный, с опасно глубокими ямами. Изнутри землю выкопали на пару штыков лопаты вглубь просто для того, чтобы выиграть место по высоте. Потолок, видимо, по той же причине отсутствовал вовсе; можно было без труда дотянуться снизу до самых подкровельных жердей, если бы они там были.
Конёк крыши образовывало длинное толстое бревно — во всю длину избы. Концами оно покоилось на фронтонах, которые были выведены на один аршин выше боковых стен, и несло на себе тяжелую земляную кровлю, на которой местами мирно зеленели травинки, да лежало несколько битых глиняных горшков и бутылка с отбитым горлышком. Изнутри к моему приезду классную комнату подмазали и побелили — точнее сказать, подсинили синькой, — вероятно, для того, чтобы она дольше «оставалась нарядной» (schmock bliewen).
Меня эта убогая постройка сильно огорчала. Какие красивые домики строили в Т. и в других крымских деревнях из пиленого светло-желтого ракушечника, который покупался за бесценок! Аршин в длину, три четверти в ширину и пол-аршина в толщину — всего за 3–4 копейки. Но его нужно было возить из каменоломни, а та находилась в двадцати верстах от Яркантау; и такая жертва ради школы показалась бы общине чрезмерной.
Да, и с тех пор мне часто приходилось убеждаться, что худший порок бедности заключается не в том, что она ставит «постную похлебку вместо жирных щей» кухаркой на кухне, а в том, что она делает людей равнодушными, невосприимчивыми ко всему хорошему и, в конце концов, ленивыми и безвольными. Так и дети бедняков чаще всего дома не приучаются ни к чистоте, ни к прилежанию, ни к пунктуальности; часто им просто не хватает доброго примера, чтобы упражняться в этих добродетелях. Если же ребенок из бедной семьи приходит в школу опрятным, в чистеньком платьице и бойко отвечает учителю свой урок изо дня в день, я готов поставить сто против одного, что его родители обеднели лишь из-за несчастья или не могут выбиться в люди из-за злого рока. Они никогда не носят на лице ужасную, горько-желчную мину и не протягивают руку за подаянием, пока еще могут трудиться сами.
Если ты теперь, дорогой читатель, захочешь упрекнуть меня в том, что я так сурово обрушиваюсь на бедняков, я скажу тебе, что у тебя нет на это законного права: во-первых, я и сам принадлежу к тем, у кого нет ни денег, ни имущества, ибо в наследство я получил ни больше ни меньше как 37 рублей и 30 копеек, да и на учительской службе ничего отложить не сумел. А во-вторых, старому педагогу позволительно делиться крупицами из своего большого мешка наблюдений, случаев и опыта ради общего блага и пользы. Быть может, кто-то, прочитав эту главу, заглянет в себя и обнаружит там лень и отсутствие серьезного желания двигаться вперед — и тогда он поскорее поднимется на ноги, а вместе с ним уйдет и незваный нищий повар с его кухни. Если так случится, я даже на смертном одре не пожалею о том, что писал столь сурово.
Но если сама школа мне и не нравилась, это было еще полбеды; с этим я как-нибудь мог примириться. Внутри же у меня в то время было пасмурно совершенно по другой причине. Чем ближе подходил день моего «вступления на престол», тем больше я терял всякое самообладание перед предстоящей школьной работой. Я ведь уже связал себя обязательством с общиной, но совершенно не знал и не мог себе объяснить, что же мне, собственно, делать в школе и как к этому подступиться! К тому же до меня донеслись недобрые толки соседей, возмущенных моим молчаливым, робким приездом. Если бы я не дал слова, если бы у меня были деньги на дорогу и если бы ближайшая железнодорожная станция не находилась почти в сотне верст от нашей деревни, то...
Настал первый школьный день. Я достал все свои книжные сокровища, среди которых были физика, геометрия, всемирная история, учебники по арифметике и бог весть что еще. Затем я снова встал у окна и долго нерешительно смотрел на улицу.
Вдруг чья-то рука тихонько коснулась моего плеча. Я вздрогнул от испуга; это была хозяйка дома, кормилица, моя мудрая материнская подруга.
— Что ты собираешься делать со всеми этими книгами в нашей школе, Петя? — тихо спросила она, приветливо улыбаясь. До сих пор ее советы ограничивались лишь моими мелкими хозяйственными вопросами, и она никоим образом не вмешивалась в школьные дела. Она осторожно забрала у меня из рук все книги и положила их на мою кровать. — Пусть они себе там лежат, я сложу их тебе позже красиво в твой сундук! — сказала она и вышла в угловую комнату.
Вскоре она вернулась и протянула мне Библию, Катехизис, сборник хоралов и песенник со словами:
— У нас учат только по этим книгам; для крестьянина этого за глаза хватит!
Затем она показала мне несколько хоралов, которые могли подпевать все школьники, церковные гимны, которые они выучили прошлой зимой, выбрала псалом, который я должен был прочитать в самом начале после молитвы, и сказала: — Ну иди уже; детишки все заждались! Не берись за дело сегодня слишком круто! Расскажи им какую-нибудь хорошую историю, если знаешь; мне всегда это так любо слушать было! Помоги тебе Бог, Петя!
Теперь у меня наконец-то появилось что-то реальное, что-то осязаемое.
С благодарным сердцем я попрощался с доброй тетушкой и поспешил через улицу к школе, держа под мышкой Библию, Катехизис, сборник хоралов и песенник.
Когда я открыл школьную дверь, то увидел... сначала вообще ничего! Из-за поднявшейся пыли нельзя было ничего разглядеть, да и слышно ничего не было, потому что дети теперь сидели тихо, как мышки, и глазели (lurten), словно этот песок поднялся в воздух сам по себе.
Я поздоровался:
— Родственники, здравствуйте! (Добрый день, дети!) — Никакого ответа.
— Добрый день, дети! — повторил я чуть громче. — Снова безответно.
Наконец одна из старших учениц произнесла со своего места:
— Это всё мальчишки сделали, они тут каждый час буянят! (Dat hawen de Junges dahnen...)
На что шустрый мальчуган с огненно-рыжими щеками, подперев голову рукой, огрызнулся:
— Врешь ты всё, Стина! Это девчонки своими длинными юбками пыль подняли! (Dat hawen de Marjallen dahnen...)
После того как я максимально, насколько это было возможно, проветрил классную комнату, мы наконец начали — с искренней, просительной песни: «Ах, пребудь с нами Твоей благодатью, Господи Иисус Христос!»
История, которую я рассказывал детям, затянулась так надолго, что тетушка прислала за мной маленького гонца с наказом немедленно идти домой, так как обед остывает.
   Глава 5. Чем закончился мой триумф
Дядя (Ом) Избранд уже сидел на своем месте и вдруг преисполнился высоколитературного немецкого тона. Стоило мне войти, как он продекламировал: «Кто не приходит в нужный час, тому остатки в самый раз!»
После этой моей первой «пробы пера» я выглядел сияющим от счастья. Чего я только не порассказал о школе! Над моими историями мы потом от души хохотали вместе с хозяевами дома. Однако истинным источником моего счастья было вовсе не то забавное, что мне довелось пережить, а одно наблюдение, которое я сделал и сохранил про себя — так берегут драгоценное сокровище от посторонних глаз.
Я заметил, что дети были совершенно неотесанными и дикими, не знали ни приличий, ни порядка. Ни один из них не мог правильно сказать по-немецки (на чистом литературном языке) даже короткой фразы, а о русском и говорить не приходилось. Их пение напоминало визг маленьких поросят и карканье молодых воронят. Никто из них никогда не видел города, железной дороги или корабля; никто не выезжал за пределы своего родного села.
И это открытие в один миг, словно по волшебству, обрисовало в моем сознании — пусть пока еще в размытых контурах — план моей будущей преподавательской работы. И я от всего сердца поблагодарил за это доброго Господа.
Я болтал о своей школе как веселый воробей, так что Ом Избранд в конце концов заметил, что пора бы уже поговорить и о чем-то «дельном», а эта болтовня ему уже наскучила (’n ohlet). Я осекся и замолчал. Тетушка, однако, строго отчитала его за такую грубость и пристыдила, заявив, что своих телят он любит больше, чем детей, а навозную кучу ценит выше, чем школу.
Увы, ни одно земное счастье не бывает вечным; вот и мое блаженное состояние было разрушено в тот же день. Невинной причиной тому стал маленький Абрам, сынишка моих хозяев. Мать в моем присутствии спросила его:
— Ну, Абрам, рассказал вам учитель какую-нибудь красивую историю?
На что малыш без утайки, прямодушно выпалил:
— Да ничего там примечательного не было, он только заикался да мямлил! (em had blot heschlepert darbi!)

После этого чистосердечного признания отец достал шорный ремень и всыпал мальчишке горячих через тонкие штанины, выставив его за дверь со злыми словами: «А ну пошел, негодник! Я научу тебя выслеживать да пересказывать, какие истории учитель в школе сказывает!» Каждую розгу, что доставалась мальчугану, я чувствовал вдвойне; его честное признание сильно ранило меня — ведь он и вправду смотрел на меня во время урока с такой скукой. А я-то так увлекся своей первой попыткой учить! История так гладко лилась у меня с языка — и тут такой разгромный приговор!
   Глава 6. Горькие выводы
Я пошел в сад — если можно назвать садом живую изгородь из шелковицы, заросли вишняка да несколько абрикосовых деревьев, — чтобы побыть наедине со своими мыслями и свалившимся на меня горем. Здесь я снова погрузился в те же мрачные думы, в которых пребывал и прежде. Мальчишка своими брыкающимися ножками приоткрыл мне щелку в дверь настоящего школьного дела — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы показать, какая бездна за ней скрывается; то есть сколько ума и искусства требует учительское ремесло. Весь мой былой героизм испарился. Снова вернулось это невыносимое чувство растерянности и беспомощности. Внутренний голос всё настойчивее твердил мне бросить это дело, но всё мое существо противилось этой мысли — настолько учительский труд казался мне возвышенным, ценным и желанным.
Дни и недели пролетали, но моя хандра не проходила. В том, что «для крестьянина за глаза хватит», мы продвигались вперед: в чтении Библии продирались сквозь дебри, из Катехизиса я тоже прилежно задавал уроки. Вдобавок церковные гимны мы учили без меры и счета. Я также ввел строгую дисциплину, и пение стало звучать более монотонно и тише, чем прежде. Однако свои наблюдения, сделанные в первый школьный день, мне удавалось применить лишь в самых ничтожных, скромных долях. Да и откуда было взяться зацепкам? Как мог я, опираясь на Библию, рассказывать о железных дорогах, о странах и народах? Как мог по Катехизису учить говорить? Мое уныние и неохота, само собой, передавались и детям.
От бранных слов дошло до угроз, от угроз — до побоев, что, как естественное следствие, повлекло за собой упрямство, дух протеста, лень и недоброжелательность со стороны учеников. Всё это ремесло мне вконец опротивело. Я чувствовал, что никакой я не учитель и по окончании года должен уйти — а ведь мне так сильно хотелось им стать! Я плохо ел и спал, и щеки мои день ото дня становились всё бледнее.
Моя материнская подруга очень беспокоилась обо мне. Она искренне полагала, будто причиной моей печали было холодное отношение ко мне со стороны соседей. И вот я видел, как она, прежде едва выходившая из дому, теперь усердно наносит визиты. Возвращаясь, она рассказывала мне, что тот или иной человек в деревне говорил обо мне — и это были исключительно добрые слова. Но мне казалось, что вся эта похвала притянута за волосы лишь для того, чтобы меня утешить. Добрая тетушка!
Вернувшись как-то из поездки в Т., она рассказала, что, по её сведениям, в грядущую субботу все меннонитские учителя округи соберутся в К., и спросила, не хочу ли я тоже туда поехать. Это было последнее доброе дело, которое она для меня сделала. Вскоре после этого она слегла и через несколько недель отошла в мир иной.
После её кончины в доме стало так пусто и тоскливо, и всё же я совершенно ожил после той первой конференции, в которой принял участие. Правда, среди тридцати мужчин и юношей, собравшихся в К., лишь очень немногие — от силы двое или трое — действительно смыслили в преподавании, но велось много разговоров о том, как целесообразнее всего вести отдельные предметы. Кроме того, учителя, имевшие педагогическую подготовку, дали несколько пробных уроков, которые затем детально разбирались. Всё, что я видел и слышал, я поглощал с истинной жадностью. Да, вот оно! Вот чего мне не хватало!
Теперь дома началась такая реорганизация, которая грозила перевернуть вверх дном всё, что было раньше. На стену повесили большое, аккуратно переписанное расписание уроков. На нем красовалось даже слово «Наглядное обучение», хотя я сам еще толком не понимал, что оно означает. Библейские истории вытеслили простое чтение Библии на конец недели. Изучались методические пособия, зазубривались планы уроков, были введены учебники по чтению — как русские, так и немецкие. Пашня распахивалась заново, умело или неумело — но я находил в этом удовольствие, да и дети тоже.
Старики качали головами, но ничего не говорили, потому что как раз в это время произошла та история с урядником,  и они стали обо мне чрезвычайно высокого мнения. А если меннонит вбил себе что-то в голову, то это для него непреложная истина, и переубедить его бывает не так-то просто. Дай Бог, чтобы подобное чаще шло на благо наших деревенских школ!
Дядя (Ом) Избранд, которого однажды всё-таки удалось уговорить заглянуть в школу, чуть не лопнул от смеха, услышав, как малыши учатся читать по слогам (звуковым методом). Мне же до самого конца учебного года жилось хорошо, и жаловаться было совершенно не на что.
   Глава 7. Признание
В один из таких вечеров, когда я сидел за проверкой тетрадей, в дом тяжело запыхавшись прибежал посыльный. Оказалось, его срочно прислал наш сельский староста. Посланник с порога взволнованно поинтересовался, умею ли я говорить по-русски, и, услышав мой утвердительный ответ, обрадовался так, словно увидел ангела небесного.
Как выяснилось, в сельской управе в эту минуту бушевал урядник, на ночь глядя приехавший из уездного города. Полицейский чин метал громы и молнии на «этих упрямых пруссаков», которые, по его громогласным заверениям, «и через тысячу лет не выучат ни одного понятного русского слова!» Староста и его заместитель стояли перед ним ни живы ни мертвы, совершенно озадаченные и напуганные — ведь ни они сами, ни вообще кто-либо из жителей Яркантау не знали по-русски ни бельмеса.
Оценив ситуацию, я спокойно зашёл в жарко натопленную комнату управы. Вежливо и четко поздоровавшись с урядником на его родном языке, я без тени робости сел за стол прямо напротив него, пристально посмотрел чиновнику в глаза и ровным голосом спросил:
— Здравствуйте, господин урядник. Я местный учитель. Расскажите, что именно вы желаете знать?
— Спасибо тебе, Господи, что в этом проклятом гнезде нашелся хотя бы один разумный человек! — вмиг воскликнул опешивший урядник, и весь его грозный гнев как рукой сняло.
Дело, как выяснилось, было пустяковым: кто-то в уезде по ошибке неверно указал название нашего села в ориентировке, согласно которой в округе должен был скрываться беглый преступник. Мы с урядником быстро и полюбовно уладили это досадное недоразумение, и я поначалу даже не придал этому случаю большого значения.
Но именно с этого памятного дня я в одночасье стал главным любимцем всего Яркантау! Недоверие растаяло, и простые люди со своими заботами потянулись ко мне со всех сторон. Дошло до того, что Длинный Йохан Косфельд на радостях торжественно пообещал: если я научу его говорить по-русски так же лихо, как умею сам, он без тени сомнения отдаст мне своего лучшего годовалого жеребёнка, и ему ни капли не будет жаль такой дорогой платы. До настоящей учебы у Йохана, правда, дело так и не дошло, поскольку вскоре он поддался искушению, продал этого жеребёнка перекупщикам, а на все вырученные деньги накупил прорву сладостей и заграничных конфет, решив открыть собственную кондитерскую лавку. Но так как в нашей глуши никто из бережливых крестьян покупать эти дорогие деликатесы не стал, Косфельд не придумал ничего лучше, как в полном одиночестве сам же весь свой лакомый товар и съесть!
А однажды мой дядя Исбранд, придя в школу по моему официальному приглашению, застыл на пороге в полном изумлении, услышав, как деревенские ребятишки бойко и уверенно выводят фразы на латыни. После той знаковой учительской конференции и победы в сельской управе я чувствовал себя великолепно до самого конца учебного года. Взаимопонимание с общиной было полным, и больше никто во всем селе ни разу не пожаловался на молодого учителя.
   Глава 8. Конец учебного года
Март еще не подошел к концу, как моя школьная работа была внезапно прервана. Соседи на сельском сходе (Schulzenbott) постановили закрыть школу на летние каникулы, так как дети должны были помогать на весенних работах в поле и во дворе. И хотя в других деревнях еще «не перестали учиться», кто-то ведь должен был начать первым, и школьному учителю велели «в следующий четверг провести экзамен».
Сельскому начальству было легко приказывать, но учителю выполнить это оказалось куда труднее — ведь это значило подготовиться всего за пять дней! На мои возражения староста строго отрезал: «Чему вы до сегодняшнего дня не выучились, тому уже не выучитесь! В четверг экзамен, извещение уже разнесено по деревне!» (Wat ju bet vondag nich lehrt hawen...)
И четверг стал днем экзамена — моего самого первого экзамена. Он прошел очень успешно. На лицах отцов и матерей, которые по старому доброму обычаю явились в полном составе, чтобы увидеть и услышать, чему научил учитель и что переняли дети, отражалась неподдельная радость. Уже тогда, когда я спрашивал библейские истории, изречения и стихи из псалмов, многие слушатели довольно улыбались; они переглядывались и перешептывались, особенно когда дети один за другим без запинки тараторили свои русские тексты, а затем переводили на литературный немецкий язык то, что прочли.
На экзамен пришли и несколько учителей из соседних деревень. Один из них шепнул мне на ухо, что школу теперь просто не узнать: как мне только удалось добиться этого за такой короткий срок? В тот день я собрал столько похвалы — пожалуй, больше, чем за все последующие 24 школьных экзамена, которые я провел с тех пор, вместе взятые, — и спесь моя изрядно возросла. Всякий, кто внимательно читал предыдущие главы, поверит мне, если я скажу, что мою грудь переполняла вовсе не гордость или тщеславие, а чистая, искренняя радость.
Упрекнули меня лишь в одной ошибке: я совсем забыл поспрашивать самых маленьких. Но комнатушка была так набита людьми, разве мог я уследить за всеми! Одна мать с лукавой улыбкой заметила, что сама проверила новичков и они всё знают очень хорошо: «Только один из них ничего не умеет, он и в воскресенье ничему не научится — это всё из этой упрямой породы! Его мать сама круглый год сидит над букварем, а до сегодняшнего дня не может написать собственного имени». (Blo; de ene kann nuscht...)
Та самая мать, о которой шла речь, стояла рядом, молча слушая этот приговор, и лишь перевела на меня свои большие глубокие синие глаза, веки которых с необычайно длинными ресницами всегда как-то тяжеловесно поднимались и опускались. Бедная мать! Учитель твоего ребенка не нашелся тогда, что сказать тебе в утешение. Истина была для него в то время, и особенно в тот день, скрыта — истина, которая должна была бы гласить: «Если бы ты и твой Тенеле попали в более умелые руки, вы бы наверняка чему-нибудь научились!»
Мой труд был завершен; лавровый венок довольно прочно сидел на моем юном челе. И тут меня со страшной силой потянуло домой. Молодое сердце было переполнено чувствами и бурно рвалось к любимым людям на родине — к братьям и сестрам, школьным товарищам и к хорошенькой дочке соседа, чтобы поделиться с ними всем, что я пережил и к чему стремился, что нашел и что прочувствовал, и как мне жилось в Крыму.
Вещи мои были быстро упакованы. Староста сказал мне, что я могу возвращаться осенью, если согласен и дальше служить за то же жалованье. Сам-то он был бы не прочь мне немного прибавить, но соседей будет трудно уговорить, ведь многим и нынешнее жалованье показалось слишком высоким. Он мог бы, конечно, еще раз собрать сход, но у соседей сейчас столько хлопот (drock), да и «дело ведь не к спеху, никуда не убежит!» (dat rannt je nich wach!).
Я со всеми распрощался. Странно вел себя маленький Абрамчик: он вдруг стал очень громко разговаривать и шутить, хотя в глазах у него то и дело вскипали слезы, а когда я захотел с ним проститься, он внезапно исчез. Наверное, не захотел целовать учителя. И если этот сорванец когда-нибудь прочтет эти строки, пусть знает, что свой поцелуй он от меня еще получит — если не в этой жизни, то уж точно там, на небесах, где человека судят не по тому, насколько он умеет скрывать свою любовь и подавлять добрые чувства.
   Глава 9. Дорога к дому
Тихим мартовским утром, задолго до рассвета, когда еще ярко светила утренняя звезда, я выехал со своими скромными пожитками из Яркантау. Я бросил долгий взгляд на мой маленький школьный дом, всматриваясь в каждый двор — не проснулся ли уже кто-нибудь... Я больше никогда туда не возвращался и никогда ничего не слышал об этой деревушке и её жителях. Два долгих года назад я приехал сюда; теперь я направлялся домой, имея в кармане — шутка ли! — целых 65 серебряных рублей. Это было счастье и богатство! Я лишь посмеивался над утверждением старого коллеги Вульфа о том, что из учительства ничего не выжмешь.
Медленно двигалась наша повозка по бескрайним степям. Ни единый звук не долетал до нашего слуха, ни лесок, ни ручеек не радовали взор. Только мы сами были слышны и видны, ведь новая телега моего возницы так грохотала и звенела, что это, должно быть, разносилось на версту окрест. Время от времени лошади фыркали, когда пыль, поднятая их копытами, забивалась им в ноздри.
— Но, Шах! Но, Фокс! — подгонял возница через равные промежутки времени своих ленивых лошадок, которые, низко опустив головы и уповая на бесконечное терпение своего хозяина, плелись в длинных шлеях под мерное покачивание дышла.

Я сидел справа от своего возницы на боковых лестничных ребрах телеги; ни за что на свете он, как истинный меннонит и извозчик, не занял бы правое место — точно так же, как и перед свадебным алтарем со своей избранницей. Он весил свои 6 пудов, я же — едва ли четыре, и потому я постоянно находился в буквальном смысле на наклонной плоскости. Я сидел, съежившись, думая лишь о том, как бы не сползти к своему соседу на колени, на что тот, впрочем, ничуть бы не обиделся.
Я грезил о недавнем и более далеком прошлом своей короткой жизни. Какой забавной казалась мне теперь моя поездка сюда! Тогда расчетливая мачеха раздобыла мне попутку до ближайшей станции, сунула в руку 3 рубля и полбуханки белого хлеба, чтобы я купил билет на поезд и утолил голодный желудок. Билет стоил 2 рубля 99 копеек. Сдачу в 1 копейку я позже в сердцах швырнул в окно вагона, а кусок хлеба почти целиком умял еще по дороге к станции. Сейчас я был так богат, сыт и весел, насколько тогда, два года назад, был беден, голоден и зол...
Когда поезд прибыл на конечную станцию, я вышел, чтобы поискать попутную подводу, которую дома мне обещали с такой уверенностью. Была кромешная ночь, так что никакой подводы не нашлось. Я разочарованно побрел обратно в зал ожидания. Но тот за это время успел заполниться приезжими рабочими, чья брань, грязные речи и грубое поведение напугали меня. Я снова вышел наружу.
В нескольких сотнях шагов от здания станции из дверей маленького домика мне навстречу блеснул огонек. Я остановился у двери и нерешительно посмотрел на молодую супружескую пару, которая сидела перед шипящим самоваром и вела себя друг с другом необычайно нежно. Наконец я отважился, вошел, поздоровался и робко спросил, не видели ли они до вечера на станции немцев. «Немцы бывают здесь каждый день», — ответила приветливая молодая женщина. Она пригласила меня присесть к столу, выпить стакан чаю и съесть бублик, если я голоден, а также разрешила переночевать здесь на лавке. Ах, как я тогда подкрепился и душой, и телом! Дорогие вы мои, добрые русские люди! Да воздаст вам Бог! Да, это было два года назад.
— Ну, теперь мы на Скирмутской земле, — сказал мой возница и показал кнутовищем на экономию (поместье), которая виднелась вдали справа от дороги. — Царь ведь запретил ему жениться.
— Это почему же? — полюбопытствовал я.
— Да потому, что во время Крымской войны он с турками мошеннические дела крутил! Жить-то он там может до самой смерти, но молодых Скирмутов в России больше не будет; царь об этом позаботился. Лучше бы он его повесить велел! Ты только погляди, как он свою землю транжирит, олух!
— Ну, а теперь мы на Люстигской земле; но, Шах! Но, Фокс! Скоро доберемся до кормушки, пошевеливайтесь еще малость!
Пока мой возница останавливался перед шинком, чтобы покормить лошадей и передохнуть, я ходил взад-вперед по неровным улочкам татарского аула и продолжал разматывать нить своих воспоминаний. С этим шинком, из распахнутой двери которого несло омерзительным перегаром сивухи, тоже были связаны мои воспоминания — да к тому же двоякие.
Когда на следующий день я, сытый и с благодарным сердцем, распрощался с теми приветливыми русскими людьми, мне тоже попалась немецкая подвода, но ехала она не в Т., куда мне было нужно, а в К., что в 15 верстах от станции Курман-Кемельчи, совершенно в противоположную от Т. сторону. «Надежный транспорт» подвернулся лишь спустя несколько недель, да и то в виде телег с кирпичом. Возницами были меннонитские парни. Но это были плохие меннониты — такие же грубые, неотесанные и непристойные, как те русские рабочие в зале ожидания на Курман-Кемельчи. Еще до того, как мы въехали в эту деревню, они с гиканьем перекрикивались, что им непременно нужно здесь «пропустить по стаканчику». Это они потом и сделали, да так перебрали лишнего, что во время той поездки мне пришлось немало натерпеться от последствий их пьянства.
В другой раз, примерно месяцев 4–5 спустя, я снова оказался на этой дороге, но уже в качестве коробейника (разносчика товаров). Из деревни в деревню, из дома в дом, из экономии в экономию ходил я со своим залежалым старым товаром, чтобы сбыть его с рук. На обратном пути я остановил кучера покормить лошадей у того же шинка. Кучер попросил у меня немного денег, чтобы купить хлеба от голода, а сам купил на эти деньги водки. Затем мы поехали в темную ночь; грязь была страшная, но я надеялся к утру быть дома.
Действие излишне выпитой водки вскоре дало о себе знать: у кучера то вожжи выпадали из рук, то кнут, то шапка. Я терпеливо всё ему поднимал и заводил с ним разговоры, чтобы расшевелить его, — тщетно! Наконец он всё выронил и сонно откинулся на сиденье. Я вложил ему вожжи в руку и строго прикрикнул, чтобы он правил. Когда это не помогло, я дернул его за волосы. Тогда он со страшным проклятием выхватил из кармана нож, собираясь перерезать мне горло!
В ужасе я выпрыгнул из телеги; он бросился за мной. Откуда только у него внезапно взялись силы? Мы несколько раз обежали вокруг повозки. Наконец он отступил, с трудом взобрался обратно в телегу и в следующую секунду крепко уснул.
Я же стоял, весь забрызганный грязью, у заднего колеса телеги и растерянно смотрел заплаканными глазами вверх, где сквозь разорванные тучи время от времени поглядывала узкая серебряная полоска молодого месяца. Я почувствовал невыразимую тоску по своему недавно умершему отцу и желал лишь одного: чтобы он снова, как делал это так часто прежде, крикнул мне: «Сын мой!»
Что мне было делать? Хоть глаз выколи — тьма, грязь непролазная, дорога и даже направление, куда ехать, были мне неизвестны, а мой кучер лежал совершенно пьяный в телеге. Поистине достаточно возможностей для шестнадцатилетнего мальчишки, чтобы стать самостоятельным! Я удалил топорищем кнута сколько мог грязи с совершенно забитых колес, взял вожжи и кнут и привел уставших кляч в движение, предоставив им самим выбирать направление и цель.
Только на следующий день около полудня мы добрались наконец до дома, и я получил знатный нагоняй за то, что загнал лошадей «в хвост и в гриву» (auf den Hund gefahren); хотя я и уверял, что мы ехали только шагом и часто кормили их. Тогда кровь хлынула мне в голову, и я заявил своему хозяину, что больше не поеду развозить товар, потому что я нанимался к нему не бродячим торговцем (B;ndeljuden). Хозяин был этим очень разгневан и удивлялся, как у его благочемивого, покойного отца вырос такой упрямый и непослушный сын! Впрочем, добавил он, я могу уходить хоть сегодня, он меня держать не станет.
И тогда на меня снизошло поэтическое вдохновение; это принесло мне огромное утешение. Одно стихотворение рождалось за другим, одно мрачнее другого — целая толстая тетрадь.
В ней можно было прочесть о:
«Жутком завывании сов
и томлении жадных ведьм»
И о странствиях по тернистому пути,
когда в ярости сжимаются кулаки!
Но затем и гнев вынужден был уступить место тоске:
«Никто не ценил его стремлений,
Никто не указывал ему путь.
Каждый спешит дать добрый совет:
„Просто оставайся там, в самом низу!“
Видел, как бедный сирота
устало идет по темной долине.
Надежда его похоронена,
он сам желает смерти тысячу раз!»
Впоследствии я начал исправлять свои стихи и правил их так долго и безжалостно, что в конце концов от всей тетради осталась только обложка.
   Глава 10. Боевое крещение
Наконец передо мной снова раскинулась широкая, прекрасная Молочанская долина. Когда я спускался с так называемой Пришибской горы, от одного только здешнего аромата мне хотелось ликовать. Ах, отчего же именно сегодня не звонили колокола лютеранской церкви? Я с самого детства так любил этот благовест! Он так торжественно плывет вниз с горы, разливается мощными волнами по долине и напоминает христианам о том, чтобы за всеми своими трудами они, упаси Боже, не забывали о молитве.
Дома же меня ждало много разочарований. И, возможно, иной человек тогда взял бы себя в руки и сподобился бы на приличное «С возвращением домой!», если бы предчувствовал, что этот прием я запечатлею не только в своем жаждущем любви сиротском сердце, но и на бумаге.
Поначалу мне верилось с трудом, что, вопреки моему долгому отсутствию, жизнь в Х. текла так спокойно и безмятежно: ученики центрального училища сыпали шутками так же лихо, как и прежде; мальчуганы из образцовой школы, нагруженные книгами, как и встарь, наполняли узкие улочки Х. своим веселым смехом и болтовней; даже соседский Нерон, мой старый добрый друг, хоть и показался узнавшим меня, но особого внимания мне не уделил. Ах, этот мальчишеский эгоизм мелкого эгоиста!
Лишь изредка кто-то из старших поздравлял «бархатного просветителеля народа» — именно так с многозначительной улыбкой окрестил меня господин председатель школьного совета. В то же время его заместитель, к которому я обратился по поводу небольшой вакантной должности в школе, прямо заявил мне, что школьный совет намерен полностью «искоренить» таких учителей, как я.
Я уходил от этого жесткого человека с болью в сердце. Однако исполнить свою угрозу он так и не сумел, поскольку впоследствии сама школьная администрация «искоренила» его самого.
Мои прежние добрые школьные товарищи уже окончили свой двухгодичный педагогический курс и под руководством наставников готовились к учительскому экзамену. Экзамен этот они держали в стенах того же заведения, а не самостоятельно (!), как это заведено сейчас, когда в большинстве случаев кандидаты с треском проваливают экзамен в городской школе какого-нибудь захолустного городишка.
Эти воспитанники учительской семинарии смотрели на меня свысока, так что у меня не было ни малейшего желания сближаться с ними. То один, то другой задавали мне каверзные вопросы из области педагогики, а затем упивались моим невежеством. Ну как я, бедный малый, мог рассуждать о дидактике и этике, если никогда в жизни ничего об этих науках не слыхал? Но человека легче всего ранить именно там, где он слабее всего: своим поведением они быстро воздвигли между нами стену, и мы остались чужими друг другу по сей день.
Похвальным исключением стал вечно весёлый и дружелюбный Эрнст — он и сейчас числится среди моих лучших друзей! Ему, теоретику, и моему родному брату Гансу, решительному практику, я обязан гораздо большим, чем они знают и догадываются. Разумеется, это «гораздо большее» я прошу рассматривать исключительно в контексте моего скромного жизненного пути.
Отовсюду отвергнутый и гонимый, я уже не раз принимал твердое решение снова наняться приказчиком в лавку, лишь бы поскорее уехать из Х. Мой отчий дом без отца казался мне таким же безрадостным и лишенным любви, как и весь остальной Х., а препятствий к тому, чтобы стать настоящим учителем, было так много, что я был почти твердо убежден: из этой затеи ничего не выйдет.
Но Эрнст от меня не отступался. Он говорил мне, что учителя делает не столько специальная подготовка, сколько внутреннее призвание. Во время уединенных прогулок среди ив у реки Молочной мы многое обсудили. У меня в ушах до сих пор звучит его осторожная, щадящая манера объяснять мне что-либо: «А как ты сам думаешь? Что ты думаешь по поводу..? Как бы ты поступил, если..?»
Я не знаю, кто из нас двоих сильнее грезил учительской профессией, но помню, что рядом с ним я казался себе таким маленьким, что несколько раз даже назвал его на «Вы», отчего он разразился громким хохотом. Также я знаю, что в его присутствии мысль об уходе из школы казалась мне всё более невозможной.
Мой друг со всей серьезностью советовал мне усердно готовиться к экзамену. Учитывая не самые высокие требования российской экзаменационной программы, мне непременно удастся осенью успешно выдержать испытание и получить право возглавить школу.
— А потом, друг, — сказал он, меряя меня долгим дружелюбным взглядом, — когда мы получим аттестат и школы, мы сразу же примемся за дело, чтобы стать настоящими учителями!
— Мы? — возразил я.
— Да, мы! Между нами говоря, я считаюсь лучшим учеником в классе. Мне доверили лучшую вакантную школу в ближайшем соседстве с Х., вероятно, в убеждении, что я стану хорошим учителем. А я при всем желании не знаю, как мне подступиться к школьной работе. Имея на руках непонятые, зазубренные методические трактаты, написанные для каких угодно, только не для наших немецких школ в России; имея те немногие, скудно проведенные и поверхностно разобранные пробные уроки; имея горстку учителей-«минок», которые сами не знают наших деревенских школ... С таким багажом, да еще и с крайне скудным, полным пробелов общим образованием, я принимаю на следующий год школу в 60–70 детей, с 7–8 годами обучения и двумя языками! То, что ты здраво взвешиваешь трудности работы в школе, говорит как раз в твою пользу. Большинство наших выпускающихся семинаристов до этого еще не додумались, и многие из них вряд ли станут хорошими учителями.
— Эрнст, ты тогда был чертовски прав! Поэтому я расскажу тебе один сон, и посмотри, не согреет ли он тебя хоть немного, как согревает меня; ведь скоро из нас двоих снова получатся два готовых старых побега! Я называю его: