История идеи самостоянья человека у Пушкина

Пушкин сказал: «Самостоянье человека, залог величия его».

В русской культуре сама возможность «стоять самому», без партии или государства,  всегда воспринимается как системная угроза. Именно поэтому пушкинская формула звучит вызывающе для защитников идеи  безоговорочной верности человека государству.

Пушкин пришел к пониманию сути самостояния не сразу. Это был сложный и драматичный путь, и здесь я хочу проследить эволюцию этой идеи в его творчестве.

1. От "мы" к "я"

Довольно легко установить время, когда Пушкин начал путь к утверждению  своего самостояния. В 1819 году он писал в первом послании к Чаадаеву:
…
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

В этом стихотворении нет Я!.  Лирический герой - это группа, из которой поэт себя не выделяет, и можно  предположить бескорыстие участников. Несколько выбивается только последняя строка, где речь идет о личной славе.  Стихотворение строго партийное: врагом называется самодержавие, утверждается, что группа служит России, отечеству.

Еще одно стихотворение того же типа, "Вакхическая песня", была написана по-видимому тогда же:
…
Подымем стаканы, содвинем их разом!
Да здравствуют музы, да здравствует разум!
Ты, солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!

В этом стихотворении также нет  "Я". Оно написано как гимн в честь пира. Скорее всего, это — гимн тайного вольнолюбивого общества "Зеленая Лампа" (лампада упоминается).  Пиршество   было обычной формой собрания этого общества.   В него входили будущие Декабристы также как и в той группе, о которой речь в первом послании Чаадаеву.

В 20м году Пушкина отправляют в Южную ссылку. А в 21-м году он уже снова пишет Чаадаеву. О своих прежних друзьях и пирах он пишет,  в частности:

Врагу стеснительных условий и оков,
Не трудно было мне отвыкнуть от пиров,
Где праздный ум блестит, тогда как сердце дремлет,
Оставя шумный круг безумцев молодых,
В изгнании моем я не жалел об них;

Он продолжает:

В уединении мой своенравный гений
Познал и тихий труд, и жажду размышлений.
Владею днем моим; с порядком дружен ум;
Учусь удерживать вниманье долгих дум;
Ищу вознаградить в объятиях свободы
Мятежной младостью утраченные годы
И в просвещении стать с веком наравне.

Благотворное для саморазвития и творчества уединение противопоставляется пирам и шумным собраниям. Ссылка оказалась не только заточением, но и свободой от "вольнолюбивых обществ", потому что она позволила гению поэта развиваться.


2. Самопознание — основа самоуважения (1829)

В 1829 году Пушкин написал отрывок, который обычно называют по первой строке: «Еще одной высокой важной песни…». Поэт обращается к домашним божествам — пенатам, идолы которых в древнем мире было принято ставить около очага. Это перевод с английского оригинала, сделанный, как считают исследователи, с французского подстрочника:

Вас зову
В свидетели, с каким святым волненьем
Оставил я людское племя,
Дабы стеречь ваш огнь уединенный,
Беседуя с самим собою. Да,
Часы неизъяснимых наслаждений!
Они дают мне знать сердечну глубь,в
В могуществе и немощах его,
Они меня любить, лелеять учат
Не смертные, таинственные чувства,
И нас они науке первой учат —
Чтить самого себя...

Пересказывая своими словами: поэт благодарит уединение за возможность беседовать с самим собой, и именно эти часы учат его чтить себя.  Это развитие темы, которая началась в 21 году во втором послании Чаадаеву.

В "Еще одной высокой важной песни"  очаг семейного дома ассоциируется с возможностью отойти от людей, узнать свою сущность, свою душу и через это обрести уважение к себе. Знание собственной души — первое основание для самоуважения.

Это стихотворение никогда не было закончено и не было опубликовано при жизни поэта.

3. Неологизм «самостояние» и попытка найти опору (1830)

Следующий этап в развитии этой идеи — стихотворение «Два чувства дивно близки нам» (октябрь 1830 года), которое Пушкин также не опубликовал:

Два чувства дивно близки нам.
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
На них основано от века,
По воле Бога Самого,
Самостоянье человека,
Залог величия его.

Здесь впервые появляется неологизм Пушкина: «самостояние». Речь идет уже не просто о самопознании у очага, а о независимости от требований мира, об отстаивании себя и своей сущности. Самостояние предполагает самодостаточность, способность обходиться без помочей и подпорок, устойчивость человека к внешним воздействиям.

Это стихотворение напрямую связано с двумя мотивами в стихотворении "Еще одной высокой важной песни":
— «родное пепелище» — это тот самый семейный очаг, где человек находит уединение для самопознания;
— сама идея самостояния как залога величия — прямое развитие мысли о независимости как основе самоуважения.

Но в 1830 году эта опора существенно усиливается: к очагу добавляются «отеческие гробы» — память предков и рода. Упоминание своего родового дома и предков означает, что  Пушкин ищет опору в своем старинном дворянстве. Дворяне оседлы, их нельзя согнать с земли, а гордые предки, не выслуживавшиеся перед царями, дают право на независимость. В том же 1830 году в стихотворении «Моя родословная» Пушкин прямо пишет, что гордится предками именно за их независимость:

...Мой предок Рача мышцей бранной
Святому Невскому служил...
...Сходно купленный арап
Возрос усерден, неподкупен,
Царю наперсник, а не раб.

В 1830 году Пушкину хочется надеяться, что оседлость, древность рода и память предков — это и есть залог его самостояния.

Однако ссылка на древность рода должна была показаться  самому Пушкину неубедительной. Древнее дворянство не избавило его от постоянного надзора Третьего отделения, от цензуры, от унизительного назначения «камер-юнкером» и от запрета выезжать из Петербурга без уведомления царя. Дворянство не гарантировало достоинства при Николае I, который считал всех своими слугами. Пушкин оставляет это стихотворение в черновиках.

4. Родовой дом больше не опора (1835)

По следующим стихам Пушкина видно, как он окончательно отказывается от надежды на дворянство и семью в поисках опоры для самостояния.

Предельно ярко это выражено в стихотворении «Вновь я посетил…» (1835 год), которое поэт также не стал публиковать. Поэт приезжает в родовое имение Михайловское, где живут его родители. Но здесь нет никакой радости от возвращения к «родному пепелищу» и нет упоминаний  об «отеческих гробах». Михайловское для него — не столько семейный очаг, сколько напоминание о ссылке, изгнании и надзоре, в том числе со стороны собственного отца. Семья не стала для Пушкина защитой; в конфликте поэта  с властью она встала на сторону его врагов.

Вместо уютного самопознания у очага родовое имение ассоциируется с печалью, изгнанничеством и предчувствием смерти: «Не я увижу ваш могучий поздний возраст…».

«Родное пепелище» и память рода отвергнуты зрелым Пушкиным: семейный дом не способен дать человеку независимость и стать залогом его самостояния.

5. Кульминация: Радикальный выбор («Из Пиндемонти», 1836)

Отвергнув родовую оседлость и дворянский статус как залог свободы, зрелый Пушкин пишет и публикует в 1836 году стихотворение «Из Пиндемонти», замаскировав его под перевод, чтобы обойти цензуру:

...Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права…

Вместо оседлости и родового гнезда Пушкин здесь видит счастье в том, чтобы «скитаться здесь и там» и наслаждаться красотами природы и искусства.

Современный читатель может удивленно пожать плечами: «Ну и что тут такого? Подумаешь, скитаться и радоваться искусству!»

Но человек, который заявляет, что не желает служить «ни царю, ни народу», а хочет прислушиваться только к себе, всегда воспринимается социумом как опасный эгоист и дезертир.

Пушкин это прекрасно понимал. В стихотворении «Не дай мне Бог сойти с ума» (1833) он описывает ровно то же желание — уйти в лес, «заслушиваться волн» и быть свободным. И тут же показывает реакцию социума:

...

Не то, чтоб разумом моим
Я дорожил; не то, чтоб с ним
Расстаться был не рад:
Когда б оставили меня
На воле, как бы резво я
 Пустился в темный лес!
Я пел бы в пламенном бреду,
Я забывался бы в чаду
 Нестройных, чудных грез
...
Да вот беда: сойди с ума,
И страшен будешь как чума,
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И сквозь решетку как зверка
 Дразнить тебя придут

Это не поэтическая гипербола, а фундаментальный закон русской истории. Пушкина не объявили сумасшедшим. Но с ним обращались в свете как с парией, что и привело к дуэли. А в том же 1836 году, когда Пушкин пишет «Из Пиндемонти», Пётр Чаадаев за публикацию независимого манифеста объявляется сумасшедшим по личному указу царя. Спустя сто тридцать лет Иосифа Бродского за желание «скитаться здесь и там» и писать стихи судят за «тунеядство». Суд искренне не понимал: «Кто вас причислил к поэтам? Где вы учились?» — на что Бродский ответил: «Я думал... это от Бога». И точное продолжение ритуала — принудительная психушка, решетки и попытка сломать.

То же отторжение независимой личности показано Пушкиным и в «Моцарте и Сальери». Сальери — воплощение социальной морали: он заплатил за место в иерархии суровым трудом и самоотвержением. И он искренне возмущен тем, что «безумец» Моцарт — «гуляка праздный» (по сути, тот же «тунеядец») — радуется жизни и создает гениальное просто так, не отказываясь от своего «я» и не выслуживаясь перед миром.

И отказ от общественной службы царю или народу, и выбор эстетического наслаждения являются неотъемлемыми и равноправными частями жизненного подвига Пушкина. Самостоянье по Пушкину не означает, что человек должен сопротивляться давлению мира ради самого протеста. Независимость нужна, чтобы играть ту единственную роль, которую только данный человек может сыграть в жизни.

Для Пушкина «угождать себе» — означает быть верным своему уникально развитому эстетическому чувству. Служение собственному гению стоит выше, чем поддержание любых устоев общества. Сохранение своей высшей радости бытия и духовной целостности — это и есть высшее проявление человеческого достоинства.

Нас учили, что Пушкин был сторонником Декабристов. Сейчас ветер изменился, из Пушкина делают сторонника царя.

А Пушкин был верен себе, это и делало его гением.

В этом и заключается истинное «самостоянье человека, залог величия его».

Это исследование должно служить введением в большую работу, где  я собираюсь исследовать, что означает это самостояние человека.

Прежде, чем изучать самостояние, я буду рассматривать свойство самости, способность системы автономно развиваться как прекурсор духовного самостояния человека.  Целью является  понять уникальность  самостояния, как вышей степени развития самости.