Пока не знаю

Они встретились под вечер. Сначала просто шли рядом, держались за руки, разговаривали о каких-то обычных вещах, иногда замолкая, иногда смеясь от души. Потом дорога вывела их на высокий берег, откуда было видно далеко-далеко, почти до самого горизонта.

Солнце уже касалось земли.

Небо начиналось над ними обычным голубым, но ближе к горизонту постепенно становилось другим. Сначала — золотым, потом — медовым, а затем в нём появились тонкие розовые полосы, будто художник провёл по небу влажной кистью. Облака вспыхивали изнутри — неярко, но так, словно в них медленно разгорался огонь. Между ними оставались просветы — нежные, почти прозрачные, и в каждом постепенно проступал вечер. Этот закат был похож на картину, которую невозможно повторить.

Они спустились к реке и остановились на берегу.

Обнявшись, они молча стояли и смотрели на великолепие красок в небе. Солнце скатывалось всё ниже. Золото стало янтарным, янтарь — медно-красным. На дальних облаках появились фиолетовые тени. Цвета в небе постепенно смешивались, и казалось, что небесный живописец ещё не решил, какой оттенок выбрать для своей картины.

Наконец солнце коснулось далёкого леса. На секунду всё вокруг вспыхнуло золотым: трава, её волосы, его руки, вода внизу. А потом сияние начало медленно уходить. Последний свет ещё долго лежал над землёй тонкой полосой — розовой, золотистой, почти перламутровой. Небо сверху медленно темнело, переходя из голубого в густой синий, а потом в такой глубокий, бархатный цвет, что казалось — над ними раскрыли огромное одеяло.

— Красиво, — сказал он.
— Очень, — ответила она.
— Ты ведь художник, — сказал он. — Наверное, ты видишь это совсем иначе, чем я?

Она улыбнулась:
— Наверное. Хотя я иногда думаю, что художник просто дольше смотрит.

Не разжимая объятий, они молча покачивались в такт неслышимой музыке, наслаждаясь красотой момента. Она смотрела туда, где последние лучи смешивались с наступающей темнотой.
— Я бы здесь написала совсем другую картину, — сказала она.
— Какую?
— Пока не знаю.

Постепенно вечер становился ночью.

Над головой безмолвно воцарилась почти бархатная густота ночного неба. И тогда появились звёзды. Сначала одна. Потом ещё несколько. А потом их стало столько, что небо словно рассыпалось. Миллиарды маленьких огней висели над ними — одни едва теплились, другие вспыхивали остро и ясно. Между ними лежала огромная глубина, от тёмно-синей до почти пепельно-чёрной.

Они долго молчали и смотрели на небо. Река тихо шумела внизу.

— А какие цвета ты любишь? — спросила она.
— Голубой. Его оттенки. И тёмные. Такие… спокойные. Благородные. Фиолетовый ещё.
— Почему?
Он подумал:
— Наверное, потому что в них много пространства. Не хочется никуда торопиться.

Она кивнула, будто услышала именно то, что хотела.
— А ты какими цветами рисуешь, когда тебе хорошо? — спросил он.
— Тёплыми.
— А красный? Ты его часто используешь?
— Когда во мне слишком много жизни.
— Это как?
— Когда радуюсь. Когда злюсь. Когда влюбляюсь. Когда хочется что-нибудь сказать, а слов не хватает.
— А когда грустно?
Она немного помолчала.
— Тогда я не выбираю цвет заранее.
— А как?
— Просто начинаю рисовать. Настроение меняется прямо во время работы. Иногда начинаю с одного, а заканчиваю совсем другим. И только потом понимаю, что именно со мной было.
— То есть ты сама не всегда знаешь, что хочешь сказать?
— Нет. Иногда рисунок знает раньше меня.

Они говорили всю ночь. О красках. О людях. О том, что один и тот же оттенок может одному человеку казаться холодным, а другому — родным. О том, что яркие цвета иногда нужны не для радости, а чтобы пережить грусть. Что зелёный может успокаивать, жёлтый — согревать, красный — будить чувства, а синий иногда способен сделать тишину ещё глубже.

— А как ты вообще видишь мир? — спросил он наконец.
Она долго молчала, потом сказала:
— Наверное, не глазами.
— А чем?
— Настроением. Когда мне хорошо, мир становится светлее. Я замечаю жёлтые окна, зелень, отражения в воде, какие-нибудь смешные красные вывески. Когда грустно — всё становится тише. Цвета никуда не исчезают, просто я начинаю видеть другие.
— Какие?
— Синие. Серые. Фиолетовые. Тёмные.
— Значит, ты рисуешь не то, что видишь?
— Я рисую то, как я это чувствую.

Он посмотрел на неё и вдруг подумал, что именно поэтому её картины, наверное, невозможно просто рассматривать. Их приходится чувствовать.

Перед самым рассветом они почти перестали говорить. Ночь стала совсем тихой. А потом стало светать. Сначала ночь просто потеряла свою глубину. Вдали, над самым краем земли, появилась тонкая полоска серого света. Она постепенно становилась шире, светлее, в ней проступили холодные оттенки, а потом — нежная, едва заметная бронза.

Звёзды начали исчезать. Одна за другой. Будто кто-то осторожно убирал их с огромного полотна. Над горизонтом вспыхнуло утро. Свет медленно разливался по небу, касался облаков, и те становились пурпурными, потом янтарно-лимонными. Река поймала первые лучи и вдруг заискрилась тысячами маленьких бликов. Лес просыпался прямо на глазах. Там, где ещё несколько минут назад была ночь, уже появлялся новый день.

Они сидели рядом и смотрели на рассвет. Она достала из сумки небольшой лист бумаги и карандаш.
— Что ты рисуешь? — спросил он.
— Пока не знаю.

Она сделала несколько линий. Остановилась. Добавила ещё одну. Посмотрела на небо, потом на лист.
— А теперь?
Она посмотрела на него и задорно улыбнулась:
— Тоже пока не знаю. Нарисую — узнаю.

И снова начала рисовать. Она улыбалась навстречу утру, и настроение менялось. А значит, менялся и рисунок.