Shenannigans Кн. 5 06 Sun оf a Beach

«Я люблю маленькие американские городки. Они удобны для русского, которого здесь никто до сих пор не видел. Его боятся, потому что подкачанный русский умеет пить и, если что,  наладит в лоб, не задумываясь. А когда поговорит с Шерифом, то и может оказаться, что виноват Грег.  Это Грег не умеет пить. Это Грег устроил скандал, - скажет позже Шериф собравшимся горожанам. А не я ( этот честный русский мужик! (с)). Русские умеют пить! – скажет Шериф.  У них в Москве есть тренинг. А в Палатке, Флорида, – нет. И  этот человек приехал не за тем, чтобы бить американцев! – вот как скажет Шериф Палатки. Человек хочет посидеть на песке у перевёрнутой лодки! – скажет Шериф небольшого американского городка. (Я мечтал об этом давно. Ну и что, что это лодка Грега. Я что, её крал? Трогал? Я её обнимал. И это было понятно Грегу с самого начала. А он завёлся от ста граммов Гленмо;ранджи.) А вы… Эх вы… Скажет Шериф Палатки.

Дэнни на секунду убрал руки с клавиш, и в прокуренной коробке на «Флаконе» повисла звенящая тишина. В этой индустрии в ротации очень часто могут находиться конченные бездари, но наш дуэт с Сарой был другим.
— Погоди, Пол, — Дэнни потер затылок. — То есть ты хочешь сказать, что проекту Paul & Sara конец? Вы же только что заехали в ротации, мейджор под вас бюджеты выделил на два альбома вперед. Весь ваш звук строился на том, как её чистый вокал вытягивал твою хриплую депрессию.
— Звука больше нет, Дэнни. Я вышел покурить на террасу, взял такси и уехал к Еве. В этот момент дуэт сдох. Саре незачем больше стоять со мной у одного микрофона.
— Ну, ты и сановэбич, старик. Ты предал не девчонку. Ты треки предал. Она тебе этот воздух давала, чтобы ты не задохнулся в своем Переделкино. И ты всё это слил ради десяти лет писательской драмы? Ради Евы?
Я промолчал. Логика действительно дохла на пороге.

***
Когда я вернулся в Переделкино, Ева уже всё знала. Информационный шлейф работает быстрее, чем рейс самолета. Она сидела на веранде, листая на планшете релиз о «заморозке проекта».
— Поздравляю, Пол. Ты совершил самую дорогую глупость в своей карьере. Сара заблокировала все права на совместные демо-записи. Она не дура, у неё хорошие адвокаты.
— Мне плевать на лейбл, Ева.
— А на неё? Знаешь, что самое смешное? В этой ситуации я получила тебя в подарок. Сара просто отдала мне твой чемодан, потому что брезгует работать с предателями. Но вместе с чемоданом ты притащил сюда неустойку и депрессию, которую мне теперь придется отхаживать следующие три сезона нашего общего ада. Я не подписывалась быть сиделкой при музыканте, который просрал свой лучший дуэт ради того, чтобы просто посидеть у забора и доказать себе, что он еще жив.
Она развернулась и ушла в дом. Занавеска качнулась. Сара не торопилась меня прощать — и это была её сила. Она закрылась, не пискнула, не прибежала за помощью. Она поступила как сильный игрок: забрала музыку и оставила меня наедине с Евой и моим выкуренным до фильтра театром.
Российская музыкальная премия «Звукр» проходила в огромном, залитом неоном пространстве на Ходынке. Вокруг пахло дорогим парфюмом, спонсорским джином и глухим, безнадежным тщеславием. Я стоял у фуршетной стойки, сжимая в руке бокал с виски. Рядом стояла Ева. Она была в безупречном черном платье в пол и выглядела как королева-мать на похоронах монархии.
— Смотри, Пол, — негромко, едва шевеля губами, произнесла она. — Вон твой «Топ-1».
По ковровой дорожке шел девятнадцатилетний мальчик, Арчи, со статуэткой за «Лучший сингл». Тот самый сингл из трех аккордов, написанный в лифте за четыре минуты.
— Привет, Пол! Рад видеть, старик! — к нам подошел Виктор, генеральный продюсер мейджора. — Слышал про заморозку вашего дуэта. Жаль. Но, сам понимаешь, время не ждет. Сейчас нужен другой вайб. Вот, Арчи, например. Мальчик делает цифры. Чистый гений дистрибуции. А рок... ну, рок сейчас — это для тех, кто любит погрустить на даче в Переделкино.
Я почувствовал, как внутри начинает вибрировать та самая рама байка на скорости сто сорок миль. Рама сейчас лопнет. Но мой театр отработал по полной. Я удержал лицо.
— Да, Виктор. Цифры — это важно. Поздравляю с успешными продажами пласт э-э массы.
На следующий день Дэнни прислал новость из Лонг-Бич. Там покончила с собой Джесси Милан— американская коллега, с которой я когда-то создавал свой самый первый, настоящий звук в Калифорнии. При ней и при Бро. До Евы, до Сары, до, на хрен, всех. И Дэнни предложил безумную идею: записать сольный альбом-реквием на старые тексты, заставив их десятилетнюю предысторию работать на новую музыку.
Британский код. +44. Ньюкасл.
— Пол? — голос в трубке был подростковым, угловатым. — Она ушла. Мама в реанимации. Передозировка. Мне сказали, что если никто не приедет, меня заберет социальная служба. Ты приедешь? Или мне снова слушать твои гребаные альбомы?
Внутри меня что-то хрустнуло. Телефон звонил из Ньюкасла. Это была Анна. Моя дочь. Ей было пятнадцать. Девочка от женщины, которую я когда-то любил до беспамятства, еще до всех своих контрактов, и которую оставил там, заваливая алиментами.
Я медленно положил трубку. Ева подняла голову.
— Кто это был? Из Лонг-Бич?
— Из Ньюкасла. Анна.
— И что? Ты едешь? У нас альбом, Пол. Дэнни ждет демо.
— К черту куплеты, Ева. Там ребенок совсем один. Мне нужно переодеться.
— Если ты уедешь в Ньюкасл, Пол, ты вернешься не ко мне. Ты вернешься в ту грязь и дожди.
- Пошла на хрен.

***
Ньюкасл встретил меня ледяным дождем со стороны Северного моря, запахом мазута и серым небом. В приёмном покое Royal Victoria Infirmary пахло хлоркой. Анна сидела на пластиковом стуле в конце коридора. Она вытянулась, стала угловатой, а её лицо было лицом её матери в молодости, но с моими глазами.
— Приехал всё-таки, — сухо сказала она. — А Дэнни говорил, ты занят. Пишешь хит с какой-то новой девочкой.
— Как мама?
— Врачи говорят, шансов мало. Она ведь ждала тебя, пап. Все эти десять лет. Она слушала твои треки и говорила, что в каждой песне слышит свой звук. А ты просто присылал чеки.
Я достал из кармана пачку сигарет, на автомате щелкнул зажигалкой, но тут же вспомнил, где нахожусь. Анна протянула руку, забрала у меня пачку и зажигалку. Положила в свой глубокий карман пуховика.
— Здесь нельзя курить, пап. И вообще, завязывай. Ты мне нужен живым. Хотя бы ненадолго.
- Спасибо!
Мать Анны не справилась — ее похоронили на небольшом кладбище у старых верфей. Ева на похороны не прилетела. Прислала венок и СМС от адвоката с предложением «обсудить раздел московского имущества». Я ей ответил, что она может забирать половину и что доверяю её вкусу и порядочности.


***
Мы с Анной сняли небольшую квартиру над лодочной мастерской в Оузейбурне. Я решил остаться на севере Англии — но как раз для того, чтобы дальше развивать карьеру. Я вырос на британском звуке. Вся эта меланхолия Манчестера, тяжелое железо Бирмингема и грязный постпанк были в крови. Здесь корни наконец пробили бетон.
Я пришел на старую студию у реки Тайн к седому Томасу.
— Твой Telecaster звучит слишком чисто, Пол, — сказал Томас. — Ты привез этот глянцевый московский звук. Выветри его. Дай мне ту грязь, на которой ты рос.
Я закрыл глаза. Дождь барабанил по ржавой крыше дока. Я выключил все цифровые педали, оставил ламповый перегруз и ударил по струнам. Грязный, тяжелый рифф заполнил комнату. Это был тот самый звук, который я прятал внутри себя все десять сезонов.
Анна сидела на диване в углу аппаратной с моим блокнотом.
— Вот это оно, — тихо сказала она в микрофон. — Наконец-то ты перестал петь для Сары.
Дверь студии открылась, и на пороге появился Дэнни. Он прилетел ночным рейсом, бросив Флориду.
— Чувак, я показал твои черновые наброски ребятам из независимого британского лейбла Rough Trade. Они сказали, что ты сумасшедший русский, который поймал дух их собственного севера лучше, чем все эти три аккорда Арчи. Они дают нам карт-бланш на винил, Пол. Никакого автотюна. Только этот грязный британский звук. Твой звук.
Я посмотрел на Анну, потом на Дэнни. В кармане тихо вибрировал телефон — Ева прислала очередное уведомление от адвокатов. Но этот трибунал внешнего мира меня больше не трогал. Когда декорации сожжены, остается лишь музыка.

- Я – Ева. Мосты сожжены. Ты уже понимаешь, что сожжены мосты. Я – Ева. А ты уже понял, что сожжены мосты, - мерно произносила Ева.»


***

- Мосты сожжены, ты права, - неожиданно для себя сказал я.
- Какие мосты? Что ты говоришь? Пол? – спросила Ева наклонившись надо мной, как дантист.
- Они сожжены! – закричал я.
- Пол!
Я схватился за кисти рук Евы и начал обнюхивать их. Потом лизнул.

- Ты кричал. Тебе снился кошмар! Слышишь? Ты пил? – Ева приложила мокрую тряпку к моему лбу.
- Где Грег? Где лодка? Где моя дочь? – кричал я.
- Пол, нет никакой лодки! – заорала Ева.
- Нет? Нет лодки? – скорее утвердительно, нежели вопросительно произнес я.
- Нет никакой лодки, шьёрт побьери! – засмеялась Ева.
- Что ты делаешь в Ньюкастле?! Так ты следишь за мной? – прошептал я.
- Хватит. Сделай усилие и возвращайся. Ты кричал во сне. Я испугалась. И этот запах. Допился.
- Что значит «допился»? Я не пью.
- Так. Все. Я ухожу. Сара, прими алкоголика своего! – крикнула Ева.
Сара молча принесла полотенце. Погода стояла прекрасная.