Воспоминание моего отца. Украина 1924-56. г

Вступление.
Наследие рода Ремпель и Гардер

Каждый человек на склоне лет задумывается о том, какую память он оставит своим детям, внукам и правнукам. Время идёт быстро, и я пишу эти строки для того, чтобы наши потомки знали, через какие испытания, исторические изломы, радости и суровые годы прошёл их род. Эта книга — мои личные воспоминания о нашей большой семье, чья судьба оказалась неразрывно связана с трагической и великой историей двадцатого века.Наш род берёт своё начало в немецких меннонитских колониях на Молочных водах.
 В нашей семье всегда переплетались глубокая культура, интеллект и тяга к знаниям. Мой отец, Дмитрий Иванович Ремпель, был всесторонне образованным человеком, который своим ясным умом окончательно освободился от религиозных догм и воспитал меня в таком же научно-просвещённом духе.
В то же время моя дорогая мама, Елена Петровна (в девичестве Гардер), окончившая гимназию с золотой медалью, несла в себе глубокое внутреннее духовное наследие. На неё оказывало колоссальное влияние воспитание её отца — писателя и учителя Петера Гардера, и её деда — знаменитого меннонитского проповедника и поэта Бернхарда Гардера.
 В советские годы, работая школьным учителем, мама из мудрости и ради нашей безопасности никогда не говорила о Боге вслух, в её речи не было даже бытовых религиозных фраз. Но в самой глубине её души эта вера жила всегда, и уже в старости, живя в Омске, она снова вернулась к духовным истокам своего великого меннонитского рода.
Высочайшая культура труда, внутренний порядок, честность, интеллект и уважение к своим корням — вот главные ценности, которые вели нас через все годы.

Глава 1.
Корни и состав семьи моего отца ДмитрияМоё детство и юность прошли в семье, где превыше всего ценились просвещение и честный труд. Истоки нашей фамилии уходят в Запорожье, на Молочные воды.
Мои дедушка и бабушка (родители моего отца Дмитрия):
Дедушка: Johannes Rempel. Родился 27 декабря 1856 года в немецкой колонии Gnadenfeld, Molotschna.
Бабушка: Anna Rempel. Бракосочетание дедушки и бабушки состоялось до 1880 года в той же колонии Gnadenfeld.
Дети Иоганна и Анны Ремпель (братья и сёстры моего отца):
Тётя Мария (Maria Rempel) — родилась 4 февраля 1880 года.
 Жизнь увлекла её далеко за океан — в Канаду, где она проживала в местечке Greendale и ушла из жизни 26 февраля 1962 года.
Тётя Сара (Sara Rempel) — родилась в 1883 году в Gnadenfeld.
 Прожила короткую жизнь и умерла от туберкулёза в 1920 году.
Тётя Маргарета (Margareta Rempel) — родилась в колонии Gnadenfeld. Она вышла замуж за дядю Беккера. Помню, что дядя Беккер был ужасно скупой, а вот тётю Маргариту мы все очень любили. У неё было трое сыновей, и с её младшим сыном Жоржем (Георгом) мы были одногодками и крепко дружили. Позже Георг работал где-то на казахстанских шахтах, но после 1939 года я его, к великому сожалению, больше никогда не видел.
Мой отец: Dietrich Johann Rempel (Дмитрий Иванович) — яркий представитель своего времени, родившийся в 1890 году в Gnadenfeld.
 Его земной путь трагически оборвался в суровом 1937 году (22 августа).
Тётя Катарина / Тина (Katharina Rempel) — родилась 10; июня 1893 года. Она вышла замуж за человека по фамилии Панкратц.
Судьба этой семьи оказалась тяжёлой: дядя Панкратц умер в Трудармии.
 Их дочери — мои кузины Фрида (1923 года рождения) и Могана (Анна) вместе со своими детьми сейчас живут в Германии.
Ещё одна их дочь, Элла, давно умерла. Семья Моганы на склоне лет была близка к баптистским общинам. Лишь одна из дочерей, Фрида, осталась в Казахстане. Несмотря на разность жизненных дорог, мы всё равно иногда встречаемся — всё же мы близкие родственники по линии отца.
Дядя Вильгельм (Wilhelm Johann Rempel) — родился в 1896 году.
Судьба его оказалась самой страшной: в годы репрессий он был арестован и 7 июня 1938 года расстрелян в Днепропетровске.Была в семье дедушки и ещё одна тётя, имя которой я не помню. Она, как и тётя Сара, ушла из жизни очень рано от безжалостного туберкулёза, задолго до моего появления на свет.

Глава 2.
Первые детские воспоминанияЯ, Владимир Ремпель, родился 9 марта 1923 года. Моя мать Елена Петровна (в девичестве Гардер) рассказывала мне позже, что это произошло в солнечный, теплый весенний день, еще до обеда.

Наше родное село называлось Гнаденфельд и находилось на Украине, в Молочанском районе. К тому времени у меня уже был старший брат Альфред, который родился 20 августа 1919 года — в неспокойное послереволюционное время, когда повсюду царила большая неразбериха.
 Позже, 28 февраля 1925 года, родился мой младший брат Харди (Леонард),
а 2 марта 1927 года судьба подарила нам младшую сестренку Регину.
Я до сих пор помню некоторые подробности тех лет. Когда должна была родиться Регина, нас с Харди временно отвели к соседям. Я тогда не понимал, почему нас увели. У меня как раз случился расстройств желудка, и мне было ужасно стыдно, что не моя родная мама, а чужая соседская тетя мыла меня и усаживала на горшок.Когда мы вернулись домой, мама хотела покормить меня грудью (молока у неё всегда было с избытком), но я из каприза не взял её. Зато мой младший брат Харди сосал с огромным удовольствием.

По рассказам мамы, младенцем я был невероятно прожорливым, настоящим маленьким ниссельсатом. Я пил молоко так жадно и много, что потом часто мучился болями в животе. Отец говорил маме, что для такого кнопика вполне достаточно и одной груди, но я громко плакал и требовал вторую. Наша добрая бабушка Анна не могла вынести моего плача и всякий раз повторяла маме на платдойч: «Джеф ан Лена, дох де андре», что означало: «Дай ему, Лена, и другую». Прошло совсем немного времени, как я выучил эти слова и, опустошив первую грудь, сам важно требовал у бабушки: «Де андре!». Это всегда вызывало искренний хохот и радость у всей нашей семьи, а я получал свое нежное теплое молоко.

Глава 3.
 Наш дом и столярная мастерская в ГнаденфельдеНаше родное село Гнаденфельд было удивительно красивым. Через всё село тянулась очень широкая улица. По обеим её сторонам зеленели палисадники, за ними шли цветущие сады, а параллельно им располагались ухоженные огороды. В садах росли самые разные плодовые деревья, ягодные кустарники и, конечно же, множество цветов — так, как это любят и умеют делать немцы в любой точке мира.
Между огородом и плодовым садом тянулась аккуратная дорожка. Она вела к главному деревенскому пути, который уходил в сторону кладбища. Эта дорожка была со вкусом посыпана чистым бело-жёлтым песком, а по обоим её краям рос ровный зелёный газон. Какое же это было великолепие! Какой стоял чудесный аромат, и какой прекрасный открывался вид!
Сами дома были добротными, построенными из обожжённого красного кирпича. Крыши в основном покрывала прочная черепица. К дому сразу примыкал большой Stall (скотный хлев), за которым стояла просторная поперечная амбарная Querscheune. В хлеву содержался рабочий скот, стояли кони и хлопотала домашняя птица. А во дворе обособленно стояло ещё одно здание с причудливой, уходящей до самой земли крышей, крытой деревянной гонтовой шиной. Там, внутри этого уютного строения, располагалась столярная мастерская моего отца Дмитрия Ивановича.
Глава 4.
 Золотая медаль мамы, пыльная буря и великий исход в Саратов
Моя мама, Елена Петровна, была очень образованным человеком — она окончила гимназию в Давлеканово с золотой медалью, после чего работала учительницей в сельской школе.В те годы в большом дедушкином доме в Гнаденфельде дружно жили две семьи: наша и дяди Вилли с его женой Клавой. У них подрастали дети — мой кузен Витя и его сестрёнка, имя которой сейчас уже стёрлось из памяти. Мы, дети, целыми днями весело играли в огромном дворе, тенистом саду или бескрайнем огороде. Как и все ребятишки, мы иногда шумно ссорились, но тут же, обнявшись, мирились.Новая власть провела перераспределение земли, и наша семья получила свой надел.

Отец с большой любовью и надеждой засадил этот участок отборной пшеницей. Всходы поднялись дружно, и мы предвкушали богатый урожай. Однако лето выдалось засушливым — дождей долго не было, а затем пришла настоящая катастрофа. Налетела страшная пыльная буря, которая яростно свирепствовала несколько дней подряд.Стихия была беспощадной: в селе дотла сгорела ветряная мельница, у многих домов ураганным ветром сорвало крыши. Но самую страшную беду буря натворила за селом, в степи. Огромные, жуткие дюны из иссушённой земли полностью погребли под собой поля. Все наши дружные всходы погибли. Серая удушливая пыль пробралась через малейшие щели внутрь комнат, оседала на мебели и плотно хрустела на зубах...Помню, как печальные отец и мать стояли у края этого мёртвого поля, в котором за несколько дней погибли все наши надежды на сытную зиму. Надвигалась огромная беда — голод. Помощи ждать было совершенно не от кого.После долгих и тяжёлых раздумий родители приняли непростое решение. Собрав скромные пожитки, мы всей семьёй отправились в Саратовскую область, к маминой родной сестре Марусе (Марии Петровне Пеннер). Тётя Маруся с мужем Яковом и детьми Леной, Артуром, Яшей и Ирой жили тогда в Аркадакском районе, в посёлке под номером 5.

 В тех краях было семь или восемь таких пронумерованных немецких сёл.Это переселение случилось примерно в 1929 году. Именно в этом дальнем путешествии к тёте Марусе я, шестилетний мальчишка, впервые в своей жизни увидел железную дорогу. Это огромное, пышущее жаром, густым дымом и искрами, оглушительно свистящее и грохочущее чудовище — паровоз, тянущий за собой бесконечную вереницу вагонов, — произвело на меня неизгладимое, ошеломляющее впечатление на всю оставшуюся жизнь.
Глава 5.
Жизнь на Саратовской земле у дяди Якова Пеннера

Особый, ни с чем не сравнимый запах каменноугольного масла, который шёл в тот жаркий день от разогретых солнцем железнодорожных шпал, буквально одурманил меня. Именно тогда, на затерянной станции, я навсегда, на всю жизнь полюбил железную дорогу. Поезда в те времена двигались далеко не так стремительно, как сейчас, поэтому наш путь до Аркадака растянулся на несколько долгих дней и ночей. Приехав, мы обустроились у маминой сестры — в семье дяди Якова (Яши) Пеннера.Сама немецкая деревня № 5 была небольшой. Вся она состояла из нескольких аккуратных улиц: одна из них тянулась параллельно реке, чуть выше, сразу за огородами, шла вторая, а перпендикулярно к ним пролегала улица, уходящая в сторону соседних пронумерованных деревень № 6 и № 7. К нашему селу вела наезженная дорога из крупного рабочего посёлка Аркадак, в котором жили в основном русские.Наша улица заканчивалась у подножия величественной высокой кручи. Весь этот крутой склон густо зарос раскидистыми дубами, клёнами, тополями и диким кустарником. Взобравшись на самый верх по узкой протоптанной тропинке, я мог часами стоять и любоваться бескрайними живописными просторами, которые открывались моему взору. Там, далеко внизу под кручей, раскинулась огромная зелёная чаша — равнина, которая в летние месяцы служила сочным пастбищем для скота, а ранней весной до самого горизонта заливалась бурными талыми водами.

Жизнь постепенно налаживалась. Наша образованная мама устроилась работать воспитательницей в местный детский сад. Отец же, благодаря своим высоким техническим знаниям, устроился инженером в городе Балашове, который находился относительно недалеко от нашего нового дома.
Село № 5, как и все соседние номерные посёлки, было немецким. Жили здесь преимущественно немцы-меннониты, говорившие на своём родном наречии платдойч (Plattdeutsch). Это были традиционно строгие люди, ревностно следившие за соблюдением всех вековых устоев общины.В нашей семье был принят передовой, светский уклад, основанный на научном мировоззрении.
 Соседям такое свободомыслие, конечно же, не всегда нравилось. Доходило до курьезов: мы, дети, в летнюю жару бегали по деревне в обычных лёгких трусиках, за что набожные жители нас порой осуждали. Однако их собственные дети, несмотря на все запреты взрослых, так и тянулись к нам. Мы быстро находили общий язык и замечательно играли вместе. Рядом неслась тихая речка — вернее, живописный рукав полноводной реки Хопёр. Там, на берегу, мы проводили целые дни, увлечённо рыбача на самодельные удочки.

Глава 6. Детские приключения, переезд в Пензу и отцовский акцент

Рыбалка на Хопре порой приносила настоящие чудеса. Однажды мой старший брат Альфред поймал на самую обычную удочку огромную щуку. У самого берега она сорвалась с крючка, но брат не растерялся: он бесстрашно кинулся в воду и схватил её голыми руками! Я до сих пор отчетливо помню, как эта зубастая хищница лежала дома в большом алюминиевом тазу, извернувшись кольцом и занимая почти всю его окружность.Другой случай чуть не обернулся большой тревогой. Как-то раз мама взяла меня и Харди с собой на прогулку. Мы медленно спускались с нашей любимой кручи по узкой тропинке, любуясь природой. Мама, которая очень любила растения, показывала нам разные деревья и цветы, увлечённо рассказывая о них. Вдруг неподалёку из лесной чащи вышло стадо овец. Пастух не спеша гнал их через сочный луг. И в этот момент мама сильно испугалась, побледнев: из леса рысцой выскочили три крупных серых волка и начали спускаться по той же тропе прямо к овцам! Маленький Харди звонко закричал, что это просто большие собаки, и не хотел идти домой. Но мама крепко схватила нас за руки и быстро повела обратно в село.Вскоре наша семья съехала от Пеннеров. Мы сняли просторный дом с высоким деревянным крыльцом. Местные печи в этих краях топились лузгой от семечек подсолнечника. Несмотря на переезд, мы, дети, постоянно бегали к Пеннерам играть с кузенами. Мы любили вместе петь песни. Я, насмотревшись в местной церкви на регента, важно дирижировал нашим детским хором, размахивая руками и громко подпевая: «Ло, ло, ло!». Разумеется, точного содержания взрослых песен я тогда не знал, но сам процесс дирижирования приводил меня в восторг.В деревенском магазине в те годы за одну копейку можно было купить целых две сладких ириски! В то время в обороте ещё ходили старые монеты достоинством в полкопейки.В этой номерной деревне мы прожили относительно недолго. Я был ещё совсем мал и в школу не ходил, когда наша семья снова снялась с места и переехала в крупный город Пензу.Как рассказывала нам значительно позднее мама, отец в те годы говорил по-русски с очень сильным, заметным немецким акцентом, и это его внутренне сильно угнетало. В Пензе его технический талант оценили — он устроился работать инженером-конструктором на знаменитый Велосипедный завод. Ну а нам, детям, было безумно интересно шляться по большим городским улицам и заворожённо наблюдать, как по центральной площади важно катаются милиционеры на диковинных трёхколёсных мотоциклах.

Глава 7. Булыжные мостовые, пензенское чудо и законы семьи Ремпель

В то далёкое время для простых людей не то что мотоцикл — обыкновенный велосипед был огромной редкостью. Дороги на некоторых городских улицах Пензы были вымощены булыжником. Ездить по ним на телеге было сущей мукой — трясло так сильно, что казалось, будто сейчас всё развалится.Именно в Пензе я впервые в жизни увидел настоящее чудо техники — горящие электрические лампочки в квартирах. А у местной трансформаторной будки одна такая лампочка горела вообще непрерывно, и днём и ночью. Я мог подолгу стоять, заворожённо глядя на это светящееся стекло, и всё никак не мог разгадать загадку: отчего же эта лампа горит сама по себе, без керосина и фитиля?
Летние дни мы часто проводили на речке Суре. Под предводительством нашего старшего брата Альфред мы увлечённо плавали на лодке. Сура была очень красивой, относительно небольшой рекой. В одном месте там был резкий речной перепад высотой около метра. Как-то раз нашу лодку коварным течением начало стремительно затягивать в стремнину, прямо к этому перепаду! Альфред, мгновенно оценив опасность, стал отчаянно грести вёслами к спасительному берегу. Он громко кричал на нас с Харди, чтобы мы не сидели сложа руки, а помогали ему и гребли изо всех сил голыми руками. Кое-как, на пределе сил, мы всё же выплыли. Плавать в ту пору из нас троих умел только Альфред, ни я, ни Харди держаться на воде ещё совершенно не умели, и всё могло закончиться бедой.С питанием в Пензе у нас дела обстоли довольно скудно, жилось непросто.

Как-то раз отец принёс откуда-то с завода сухие чёрные сухари и палку колбасы. Колбаса, надо признать, имела довольно специфический, неприятный запах. Отец протянул эту колбасу нам и велел: «А ну-ка, пацаны, дуйте на базар и попробуйте обменять её на свежие яблоки». Мы с братом мигом побежали на рынок и успешно справились с этим поручением.В нашей комнате в углу стоял большой железный бачок с топлёным маслом, которое наша запасливая мама успела заготовить и привезти ещё из саратовской деревни. Время было голодное, и мы, пацаны, тайком от родителей макали сухие корки чёрного хлеба прямо в это масло и с аппетитом съедали. Наша добрая, любящая мама, конечно же, сразу обо всём догадывалась по убывающему маслу, но отцу из жалости к нам ничего не говорила. Мама вообще всю свою жизнь готова была сделать абсолютно всё, лишь бы её детям было хорошо.

Своего отца Дмитрия Ивановича мы тоже безмерно уважали и любили, хотя, признаться, внутренне немного побаивались. Он был человеком строгим, но всегда исключительно справедливым.
Наши родители обладали удивительным тактом и культурой — они никогда, что бы мы ни натворили, не повышали на нас голос и не опускались до крика. В доме всегда царил образцовый, строгий распорядок. Кушали мы строго в одно и то же определённое время. Во время семейной трапезы разговаривали только отец и мать, да и то — очень мало и по делу.
Отец всегда строго требовал от нас, детей, чтобы мы тщательно и бесшумно пережёвывали пищу, никогда не спешили и ни в коем случае не чавкали за столом.

Глава 8. Шутки со смолой, опасный рельс и возвращение в родные края

Мальчишеское детство всегда наполнено шалостями. Как-то раз мы втроём — Альфред, я и Харди — взобрались на крышу старого сарая. Летнее солнце припекало вовсю, доски сильно нагрелись, и выделившаяся из них древесная смола стала удивительно пахучей и полужидкой. Наш старший брат Альфред, желая подшутить над нами, с серьёзным видом заявил: «Знаете, пацаны, если намазать соски на груди этой смолой, они сразу станут большими!». Мы с Харди, разумеется, тут же поверили брату на слово и усердно вымазались.

Наша бедная мама потом очень долго отмывала нас, строго журя проказника Альфреда за его выдумки.

Другой случай на железной дороге чуть было не стоил нам жизни. Мы часто бегали втроём смотреть на проходящие составы. Железнодорожное полотно в тех местах пролегало через глубокие холмы, оно постоянно петляло и находилось в глубокой выемке — метрах в десяти ниже поверхности земли. Альфред, решив показать свою смелость, лёг прямо на шпалы и прижал ухо к стальному рельсу, чтобы послушать гул. Неожиданно он в ужасе вскочил на ноги! В ту же секунду над нашими головами раздался оглушительный, резкий свисток паровоза — состав вылетел из-за поворота и был уже совсем рядом. Мы в каком-то безумном прыжке, цепляясь руками за траву, кое-как успели выкарабкаться вверх по крутому сыпучему откосу. Смерть прошла в считаных сантиметрах от нас.

Вскоре здоровье нашего отца начало стремительно ухудшаться. После осмотра врач настоятельно посоветовал ему бросить пыльный заводской город и уехать жить в сельскую местность, поближе к природе. И вот наша семья снова оказалась в дороге — мы поехали обратно на юг, в наше родное гнездо, в Гнаденфельд.Это путешествие на поезде было незабываемым. Проезжая сквозь тёмные гулкие туннели и проносясь по высоким мостам над бурными речками, мы, дети, неотрывно смотрели в окна и любовались великолепными пейзажами, которые раскрывались перед нами.

 На одной из крупных южных станций отец вышел из вагона и купил к обеду огромные, спелые, сочные помидоры и булку свежего хлеба. Мы густо посолили эти томаты и с непередаваемым наслаждением съели их прямо в купе.Приехав в Гнаденфельд, мама сразу же получила направление на работу в соседнюю немецкую деревню Вайнау (Weinau), где требовался учитель.
Местные жители встретили появление нашей семьи невероятно радостно, тепло и приветливо. В первый же день они дружно понесли к нам в дом самые лучшие домашние продукты — свежую яичную лапшу, куриц и многое другое. Мама от смущения поначалу вежливо отказывалась, но сельчане искренне обижались. Пришлось с глубокой благодарностью принять всё это.Люди были безгранично счастливы, что в их деревне наконец-то появился свой собственный, постоянный и грамотный учитель, и всем сердцем стремились хоть чем-нибудь облегчить быт нашей семье на первое время.

В те годы учителя пользовались в народе колоссальным, непререкаемым почётом и уважением.
Настала золотая осень. Я и мой брат Альфред дружно пошли в школу. Моя дорогая мама стала моей самой первой в жизни школьной учительницей! После уроков мы с ребятами весело бежали в огромные общие деревенские сады. Урожай там к тому времени уже был убран, но на ветках и в траве всегда можно было отыскать чудесные остатки: сладкий виноград, сочные яблоки и грецкие орехи.
Кроме того, в Вайнау было организовано общее деревенское питание — совместные обеды для всех жителей. Повара готовили удивительно вкусную, сытную домашнюю пищу. Мы все садились за большие столы, обедали огромной дружной коммуной, и нам, пацанам, эта сытая и весёлая деревенская жизнь безумно нравилась.

Глава 9. Нефтяной двигатель, «разбойник с большой головой» и секрет с курицей

Жизнь в Вайнау кипела. Мой отец Дмитрий Иванович, несмотря на пошатнувшееся здоровье, без дела не сидел. Он внимательно следил за работой мощного нефтяного двигателя в 18 PS (лошадиных сил), который приводил в движение большую силосорезку. Этот агрегат по специальным трубам с шумом гонял измельчённую зелёную массу — сочную кукурузу, подсолнечник и луговую траву — прямо наверх, в силосную башню. Отец также охотно помогал местным жителям при молотьбе зерна и на других колхозных работах.
У наших родителей в этой деревне вскоре появились хорошие друзья, с которыми они любили собираться и весело отдыхать после трудовых дней. Как-то раз эти друзья пришли к нам в гости поздно вечером вместе со своим маленьким сыном. Мы с Харди и Региной к тому моменту уже крепко спали в своей комнате.
Стояла глубокая осень, на дворе было совершенно темно, и лишь полная луна ярко светила через стекло прямо на наши кровати. Сын маминых друзей от скуки решил заглянуть в нашу темную комнату. Освещенный бледным лунным светом, он тихо замер у двери. Я неожиданно проснулся, зажмурился и от жуткого испуга оглушительно закричал на весь дом:— В нашей комнате маленький разбойник с большой головой!

От моего отчаянного крика мгновенно проснулись все в доме, прибежали взрослые, а когда зажгли свет и разобрались, в чём дело, раздался дружный хохот. Харди потом ещё очень долго подтрунивал надо мной, лукаво спрашивая при каждой встрече: «Ну и где наш разбойник с большой головой?». А голова у того соседского мальчугана и правда была приметно крупной.

Другой забавный случай произошел у нас за семейным обедом. Мама между делом говорит отцу: «Дмитрий, представляешь, одна из наших куриц никак не хочет сходить с гнезда — упрямо клохчет, собирается парить и высиживать цыплят».
Отец в задумчивости ответил, что дело хорошее и не мешало бы действительно посадить её на яйца. Услышав это, я с умным видом резонно заметил из-за стола: «Наши домашние яйца для подкладки в гнездо совсем не годятся!».
— Это ещё почему? — искренне удивился и спросил отец.
— Так у нас же своего петуха нет, а у соседей есть. Надо брать яйца только у них!— А при чём здесь вообще петух? — недоумевая и едва сдерживая улыбку, продолжил расспрос отец.
— Как при чём? Петух должен обязательно вспрыгнуть на курицу и клюнуть её прямо в гребешок! — со знанием дела выпалил я.
Отец с мамой от такой детской анатомии весело рассмеялись. Я же, напротив, тогда немного обиделся на них — мне казалось, что я открыл им важную тайну, а они надо мной смеются.
Иногда к нам в Вайнау наведывались близкие. Как-то раз из Гнаденфельда приехал наш любимый дедушка Иоганн. Мы с Харди с радостными криками увязались за ним, и дедушка повёл нас далеко за село, где располагался огромный песчаный карьер. Люди из всех окрестных деревень съезжались туда, чтобы набрать красивого, чистого жёлтого песка для своих нужд. Бродя по песчаным насыпям, мы с братом неожиданно откопали в песке старую красивую табакерку. Дедушка бережно взял её в руки, осмотрел и со свойственной ему мудростью тихо сказал: «Кто-то потерял её, бедняга, и теперь, наверное, очень усердно ищет...».

Глава 10. Возвращённая табакерка, село Хохштат и школьный бунт

И точно! Не успели мы отойти от карьера, как к нам на подводе поспешно подъезжает местный мужчина и с надеждой спрашивает, не находили ли мы здесь старую табакерку. Оказалось, он случайно забыл её на песке, когда присел перекурить во время погрузки. Дедушка, ни секунды не колеблясь, с улыбкой сразу же вернул находку законному владельцу. Радости человека не было предела.На следующий учебный год нашу маму перевели работать в другую школу — в те годы такая практика перемещений учителей была обычным делом. Так наша семья оказалась в немецком селе Хохштат (Hochstadt). В этой деревне была уже солидная школа-семилетка. Поселили нас прямо в школьном здании, выделив одну из просторных комнат под жильё. Наш отец Дмитрий Иванович здесь тоже сменил род деятельности и стал работать учителем математики и физики. Эти точные науки он, благодаря своему блестящему образованию, знал просто прекрасно.
У отца в комнате была собрана великолепная личная библиотека, которую он бережно и по крупицам составлял ещё со своих студенческих лет, когда жил и учился в Германии. В основном это были серьёзные научные монографии, книги и исследовательские статьи на немецком языке.
Отец был человеком глубоко одарённым: он искусно играл на самых разных музыкальных инструментах, особенно любил флейту и мандолину. По вечерам, когда утихали школьные заботы, они с мамой садились у окна и невероятно красиво, гармонично и задушевно пели песни.
В те годы в глухих деревнях ещё не было ни регулярных газет, ни журналов, ни тем более радио. Единственным местом, где можно было хоть как-то соприкоснуться с миром и узнать последние новости в стране, были правление колхоза и местная изба-читальня.
Когда я перешёл в третий класс, нам дали другую учительницу. Лада с ней у меня совершенно не задалось, я её, признаться, очень не любил. Она крайне слабо знала школьную программу и абсолютно не владела учительским мастерством, не умея понятно преподавать. Из-за этого я, всегда тянувшийся к знаниям, стал учиться из рук вон плохо.Однажды я пришёл на уроки, совершенно не подготовив домашнее задание.
Пытаясь как-то оправдаться перед педагогом, я бесхитростно сказал, что мне совершенно некогда было делать уроки, так как я до позднего вечера усердно кормил домашних куриц. Куриц дома я и впрямь каждый день кормил кукурузным зерном, поэтому искренне надеялся, что этот «тяжёлый крестьянский труд» послужит мне железным оправданием. Однако учительница пришла в ярость.
 В наказание она заставила меня залезть ногами на высокий подоконник и высунуть голову на улицу через открытую форточку. По её команде весь класс должен был хором указывать на меня пальцами, тереть один палец о другой (немецкий жест позора) и, буквально плюя в мою сторону, громко скандировать по-немецки: «Шем, шем, шем!», что означало «Постыдись, постыдись!».
Но я был парнем с характером и сдаваться не собирался. В ответ на их издёвки я, торча из форточки, точно так же яростно плевал в ответ на класс и крутил пальцами у носа, выказывая им своё полное презрение. И ровно в этот бурный момент дверь класса с шумом распахнулась, и на пороге неожиданно появился мой отец — строгий преподаватель физики.
Увидев эту дикую картину, отец побелел от гнева. На весь класс громом раздался его возмущённый голос:— Безобразие! Что здесь происходит?!Отец немедленно велел мне сойти с подоконника и уйти домой.
 Насколько я помню, после этого случая был созван срочный педсовет, на котором поведение этой учительницы долго и сурово разбирали. Больше она подобные издевательства над детьми устраивать не смела.

Глава 11. Великий голод 1932–1933 годов и спасительная картошка
Вскоре мы сменили жильё и переехали в другой дом. Всё могло бы сложиться хорошо, если бы не страшное бедствие, которое пришло на нашу землю.
В 1932–1933 годах на Украине разразился ужасный голод, унёсший миллионы человеческих жизней.
Осенью 1932 года по прямому указанию Сталина начались принудительные заготовки. Действовали они беспощадно: силой отбирали у крестьян и сгоняли на общие колхозные дворы лошадей, коров и овец. Конфисковывали подчистую все запасы — зерно, картофель, домашние овощи, не оставляя испуганным людям буквально ничего на пропитание.
Сталин сознательно пошёл на эти крайние меры, чтобы силой загнать независимых крестьян в колхозы и совхозы, поскольку он глубоко не доверял деревенским труженикам.
Активисты вели себя жестко: они со специальными железными щупами ходили по чужим дворам, перекапывали огороды, выискивая и забирая до последнего зёрнышка скрытый людьми хлеб. Вскоре в деревнях начался мор — от истощения люди опухали и умирали прямо в своих домах.
семья была до предела обессилена от недоедания. Мы выживали только благодаря тому, что собирали в поле лебеду и дикий конский щавель, из которых мама варила жидкий пустой суп. Ещё мы ели сладковатые цветы белой акации. Настоящего хлеба мы не видели уже много месяцев. Чтобы придать нашему водянистому супу хоть какую-то сытность, мама добавляла туда по капле сохранённый жир, но вскоре и этот последний мешочек с жиром у нас безжалостно своровали...
Помню, как измученные родители отправились на базар, чтобы попытаться купить хоть каких-то продуктов на свою скромную учительскую зарплату. Когда они вернулись домой с почти пустой кошёлкой, отец от полного истощения и бессилия просто лёг в постель — у него не было сил даже поднять голову.
Мама, совершая невозможное, сумела выменять какие-то вещи на несколько стаканов пшена и по ложечке подкармливала его жидкой пшённой кашей, пытаясь вернуть к жизни.В те самые критические дни к нам в дом заглянул один местный старик. Он принёс в мешке мелкую, сморщенную, уже сильно проросшую картошку, которую ни в коем случае нельзя было употреблять в пищу, и тихо сказал:— Genosse Rempel (Товарищ Ремпель), если у вас в семье найдётся хоть немного сил, посадите эту картошку. Она хорошая, сортовая. Если небо даст дожди — будете осенью с урожаем и выживете.
Опираясь на лопаты, мы кое-как закопали эти проросшие клубни в землю. Погода стояла очень тёплая, и вскоре пошли обильные благодатные дожди. Наша картошка вместе с дикими сорняками мгновенно и буйно пошла в рост. Очистить поле от бурьяна у нас, голодных и слабых, не было абсолютно никаких физических сил — дикая трава стояла в огороде выше колена. Но когда картофельные кусты дружно зацвели, мы начали потихоньку подкапывать землю и варить первые молодые клубни. Это было спасение! Несмотря на то, что бурьян глушил посадки и мы подрывали кусты по нескольку раз, картошки уродилось невероятно много. Она выросла крупной, крепкой, с характерными сортовыми пупырышками на кожуре. Этот удивительный урожай буквально вырвал нашу семью из лап голодной смерти.

Глава 12.
Переезд в Гроссвейде, аптекарские весы и первый арест отца
Земля в то лето из-за непрекращающихся тёплых дождей стояла очень вязкая, но природа словно сжалилась над нами после страшного голода. В этот благодатный год уродился невиданный, небывалый урожай решительно на все культуры: фасоль, подсолнечник, кукурузу, морковь, картофель, тыкву, сочные арбузы и дыни. Фруктовые деревья в садах тоже буквально ломились от плодов.
 Мы с Харди в то время увлечённо держали кроликов. Правда, из-за того, что мы целыми днями питались почти одними только свежими фруктами, у нас на ногах высыпало множество мелких болезненных чирьев — отец объяснял это именно нашей однообразной летней диетой.
Поздней осенью 1933 года мы снова снялись с места. Нагрузив на большую арбу всё наше нехитрое домашнее имущество и бережно упаковав клетки с кроликами, мы — мужчины нашей семьи, пока без мамы и маленькой Регины — переехали в дальнее немецкое село под названием Гроссвейде (Gro;weide).
Отец сразу же устроился там работать в местную школу. Мы с Альфредом и Харди учились и самостоятельно вели домашнее хозяйство, готовя нехитрую еду. Наш ежедневный рацион был предельно прост: мы варили картошку, морковь и фасоль, и всё это — абсолютно без единой капли жира или масла. Вскоре к нам наконец-то приехала долгожданная мама вместе с Региной, и жизнь в доме пошла гораздо веселее и уютнее.
 Поездки в Руднервейде, сбор яиц и мальчишеские забавыПо воскресеньям мы всей большой семьёй очень любили ходить в гости к нашим родственникам Панкратц. Они жили в соседнем немецком селе Руднервейде (Rudnerweide). К этой деревне вела потрясающей красоты широкая аллея, обсаженная вековыми раскидистыми деревьями. На их вершинах повсюду виднелись огромные гнёзда аистов. Эти благородные птицы выводили там своих птенцов, усердно выкармливая их лягушками и ящерицами, которых в те годы водилось в огромном изобилии на сочных заливных лугах вдоль местной речушки. Аисты также очень любили обустраивать свои жилища на старых деревянных колёсах от телег, которые заботливые хозяева специально устанавливали на коньках крыш своих домов на счастье.
Приезжая к Панкратцам, мы, дети, получали полную свободу. В их огромном тенистом саду мы самозабвенно лазили по деревьям, строили из веток потайные шалаши и досыта ели свежие сладкие фрукты. А потом до полного изнеможения и посинения губ купались в прохладной деревенской запруде. Удивительно, но в этой воде в большом количестве водились самые настоящие речные черепахи, некоторые из которых достигали величины хорошей обеденной тарелки!
В селе Гроссвейде (Gro;weide) наша семья прожила несколько лет. Деревня была очень аккуратной. На ухоженном силами жителей местном кладбище шумели листвой высокие статные тополя. Неподалёку раскинулся посаженный руками общины молодой четырёхугольный лес, состоявший преимущественно из белой акации, покрытой острыми длинными шипами. Каждой весной на вершинах этих тополей и в колючих зарослях акации шумно гнездились целые тучи перелётных птиц: грачи, сороки, галки и хищные ястребы. Мы с братьями, невзирая на злые шипы и исцарапанные в кровь руки, ловко лазили по стволам, собирали птичьи яйца и приносили их домой. В те скудные годы это было огромным подспорьем к нашему семейному столу. Наш отец Дмитрий Иванович даже установил для нас игровой стимул: он выдавал нам по одной настоящей копейке за каждое добытое яйцо!
 Иногда за один удачный день мы умудрялись принести из леса до ста штук.Конечно, как и все деревенские мальчишки, мы порой охотились на мелких певчих птиц. Сейчас, с высоты прожитых лет, я прекрасно понимаю, что это было нехорошо, но тогда, в детстве, мы об этом совершенно не задумывались.
Грачей в округе развелось так много, что они становились настоящим бедствием — нещадно разоряли свежие колхозные посевы кукурузы. Да и других пернатых было в избытке. Сам я обычно охотился на шустрых воробьёв.
 Наш старший брат Альфред брал с собой на охоту маленького Харди (Леонарда): брат чутко выслеживал добычу в кустах, а Альфред метко стрелял. Оружием нам служили самодельные тугие рогатки, а снарядами — идеально круглые шарики из сырой глины, которые мы сотнями лепили руками и сушили на раскалённой от солнца крыше веранды и дома. Стреляли мы, надо признать, на редкость метко.
 А вот ласточек мы никогда не трогали — они считались священными птицами. Конечно, птиц мы убивали совсем немного, в основном азартно пускали наши глиняные пули по различным неподвижным мишеням во дворе.
Помню, как в самом верху нашего дома, за резным карнизом окна, пара весёлых трясогузок свила уютное гнёздышко и благополучно вывела потомство. Птенцы родились совсем крошечными, голыми и беспомощными. Они целыми днями уморительно и громко пищали, требуя от заботливых родителей сочных червячков, гусениц и кузнечиков.
 Наш отец Дмитрий Иванович с огромным, искренним интересом каждый день следил за жизнью этого пернатого семейства через стекло, а нас с братьями сразу строго-настрого предупредил: «Чтобы я ни разу не видел у этого окна ваших рогаток! Птиц не трогать и гнёзда не разорять».
 И мы беспрекословно слушались.

Глава 13. Роковой выстрел, молчание отца и охотничьи луки

Как-то раз мы с Харди взобрались на раскалённую крышу веранды. Там у нас как раз сушилась на солнце очередная большая партия свежевылепленных глиняных шариков. Они уже полностью высохли, затвердели, и мне до безумия хотелось поскорее испытать их в деле. Я сидел на коньке крыши и азартно искал глазами хоть какую-нибудь подходящую цель. Стояла удушливая жара, птицы попрятались в тень, не летали, и вокруг царила полная тишина. Вдруг на глаза мне попалась наша домашняя трясогузка из гнёздышка за карнизом. Она деловито попрыгивала по двору, выискивая в траве насекомых для своих голодных птенцов.
Я повернулся к Харди и легкомысленно сказал:— А ну-ка, один раз выстрелю! Всё равно ведь не попаду на таком расстоянии.
Харди испуганно замахал руками:
— Не надо, не стреляй! Отец же запретил!
Но азарт взял верх. Я вскинул рогатку и, почти не целясь, наудачу выпустил глиняный снаряд. И произошло страшное — я попал.
 Мы с братом в ужасе кубарем скатились с крыши и со всех ног подбежали к упавшей птичке. Я осторожно, с замиранием сердца поднял её с земли. Маленькая головка пташки безжизненно свисала набок, а из тонкого клюва одна за другой медленно капали крошечные капельки алой крови. Она была мертва...
Что же я наделал? Зачем, зачем я выстрелил?! Сердце моё сжалось от невыносимой вины. Я очень долго, на протяжении многих недель, глубоко переживал, раскаивался и горько страдал от своего глупого, необдуманного поступка.
 Погибшую трясогузку мы с братом тайно схоронили в густых камышах у речушки, которая протекала сразу за нашим домом.
Прошло несколько дней. Как-то вечером за столом отец внимательно посмотрел в окно и задумчиво произнёс:— Мальчики, что-то я совсем перестал видеть вторую трясогузку. Всё время одна и та же птица в одиночку мотается, из сил выбивается, кормит своих птенцов... То ли кошка её где-то поймала, то ли беда какая случилась?
При этих словах отец пристально и строго взглянул на нас с Харди. Мы мигом опустили глаза и густо покраснели. По нашему виноватому виду он, конечно же, сразу всё понял без лишних слов. Но ругать не стал — понял, что наше собственное раскаяние было для нас самым суровым наказанием.
Несмотря на эту трагедию, мальчишеская жизнь шла своим чередом. Нас очень выручали наши домашние кролики. Мы с братьями усердно заботились о них: каждый день косили траву, носили им сочные ветки тутовника и колючей белой акации, которую они грызли с большим удовольствием. Летом кролики размножались просто превосходно, и начиная с августа они становились главным украшением нашего стола. Мама потрясающе вкусно жарила крольчатину на сковороде, и в те скудные годы это был для нас настоящий пир.
Кроме тугих рогаток, у нас с братьями были ещё и самодельные охотничьи луки. Мы искусно изготавливали их сами из свежих, гибких и упругих деревянных прутьев. Длинные стрелы мы делали из сухого прямого камыша, а острые наконечники вырезали из листов жести от старых консервных банок, которых в огромном количестве было навалено на чердаке нашего дома. С этим оружием мы чувствовали себя настоящими индейцами.

Глава 14. Секрет меннонитского пороха, самопал и ночная «охота»
В далёкие 1920-е годы Америка присылала для голодающего населения России и Украины различную продовольственную помощь в больших жестяных банках — там были консервы, сгущённое молоко и другие продукты. Век у этих банок оказался долгим: спустя годы их блестящая жесть сослужила нам отличную службу, став материалом для наконечников наших индейских стрел.
Но вскоре наши мальчишеские военные игры вышли на совершенно новый, куда более опасный уровень.
Наш старший брат Альфред увлёкся химией и научился самостоятельно изготавливать настоящий чёрный порох, а следом — и огнестрельное оружие, то есть самопалы. Секрет производства он почерпнул прямо из школьного учебника на уроках физики. Там было написано, что порох состоит из трёх компонентов: древесного угля, серы и селитры, которые необходимо перетереть в тончайшую пыль и тщательно перемешать в определённой пропорции.
Добыча сырья стала для нас настоящим квестом. Серу мы как-то находили, а вот белую селитру мы усердно соскабливали ножами прямо с влажных кирпичных стен в глубоких деревенских погребах. Затем мы её бережно очищали — растворяли в воде, процеживали и высушивали на солнце.
 Точные отцовские аптекарские весы, которые хранились у нас дома, пришлись как нельзя кстати — на них Альфред с точностью до грамма отмеривал пропорции.
 Наш самодельный порох работал безотказно, хотя при выстреле знатно вонял и выпускал такие густые клубы сизого дыма, что за ними ничего не было видно.
Вскоре оружейное мастерство Альфреда достигло вершины: он изготовил из куска трубы полноценное ружьё с длинным стволом. Но самое главное — оно было оснащено настоящим механическим курком! Больше не нужно было возиться с опасными фитилями и спичками, чтобы поджечь запал: нажал на спуск — и гремел выстрел.
Уже в глубоких сумерках Альфред, я и Харди крадучись пошли в сад, чтобы торжественно испытать это новое чудо-оружие. Вдруг в густых ветках Альфред разглядел силуэт какого-то крупного существа. Сделав нам повелительный знак замереть и не дышать, брат тихонько подкрался к самому стволу.
Грохнул оглушительный выстрел, сад заволокло дымом, и это «большое существо» с тяжёлым стуком шлёпнулось с ветки на землю, издавая предсмертное и до боли знакомое:— Ко, ко, ко...
Мы со всех ног бросились к добыче и к нашему полному ужасу поняли, что Альфред в темноте застрелил нашу собственную крупную домашнюю курицу!
 Куры в Вайнау вообще часто устраивались на ночёвку прямо на ветках садовых предметов.
 У нас похолодело внутри. Что делать?! От отца теперь гарантированно попадёт. Он и так уже не раз строго просил нас прекратить эти опасные эксперименты с оружием. Один раз он даже отобрал у нас все наши самопалы, но уничтожить их своими руками не смог — втайне отец, как человек технического ума, очень гордился нашим мастерством и сметкой.
В панике мы не придумали ничего лучше, как схватить безжизненную птицу за лапы и зашвырнуть её подальше в прибрежные камыши у речки.
 Сейчас, конечно, понимаешь, какими мы были глупцами: лучше бы честно принесли её маме — какой бы чудесный, наваристый куриный суп получился в тот голодный год! Но страх перед отцом . парализовал нас.
Наш отец Дмитрий Иванович часто ходил с косой к речке, чтобы накосить свежей сочной травы для нашей коровы, поскольку на скудном пастбище она никак не наедалась. Прошло несколько дней. Мы уже начали успокаиваться, радуясь, что родители так и не заметили исчезновения одной несушки.
 И тут отец ласково позвал нас с собой на берег — помочь поворошить и собрать сено. Мы с охотой согласились.Отец мерно взмахивал косой у самой кромки камышей. Вдруг он резко остановился, удивлённо принюхался и, раздвигая руками высокие стебли, пошёл в самую глубь прибрежных зарослей.
— Дети, а ну-ка идите все сюда! — донёсся из камышей его громкий, наполненный сожалением голос.Мы с замиранием сердца подошли.— Глядите, похоже, это наша пропавшая курица! — говорил отец, с грустью осматривая птичьи перья и остатки. — Она ведь такая приметная, крупная была. Я только сегодня утром заметил, что её в курятнике недосчитались... Эх, то ли хитрая лиса её ночью изловила, то ли большой ястреб сверху налетел и разорвал?
Мы с братьями стояли рядом, понуро опустив головы, и молча разглядывали траву. Отец замолчал, внимательно перевёл взгляд с перьев на наши пунцовые лица и лукаво прищурился:
— Альфред... А не твоя ли это, часом,  работа?
Отпираться было совершенно бессмысленно. Краснея до корней волос, нам пришлось во всём покаяться.
Глава 15. Разорванный самопал, пожар в банке и лагерный «хыр-хыр-хыр»

Наше тайное оружейное производство всё-таки не удалось скрыть от посторонних глаз. Кто-то из бдительных деревенских жителей донёс в милицию, что мальчишки Ремпелей вовсю палят в саду из самодельного оружия.
Отца Дмитрия Ивановича срочно вызвали в районное отделение милиции для серьёзного разговора. Вернувшись оттуда строгим, он раз и навсегда  запретил нам даже прикасаться к оружию и стрелять в пределах деревни.
Но мальчишеское упрямство взяло верх. В один прекрасный день мама послала нас на колхозное поле набрать спелых початков кукурузы — варёная, она была для нас в те годы лакомством. Но у меня в голове зрел другой план: я твёрдо вознамерился наконец-то испытать свой новый поджиг.
Оружие уже несколько дней лежало заряженным огромной, тройной порцией пороха. Среди местной молодёжи ходили слухи, что если порох долго постоит в стволе, то выстрел от этого станет невероятно мощным. Теперь-то я прекрасно знаю, что это полная глупость, но тогда я верил и очень сильно боялся. Замерев у глухой стены нашего дома, я дрожащими руками поджёг фитиль и едва успел сунуть руку со стволом за угол здания. Грохнул оглушительный, страшный взрыв! Стальную трубку разорвало в клочья, и в моей целой и невредимой руке остался лишь один деревянный держатель...
Перепугавшись до смерти от того, что натворили, мы с братом со всех ног бросились бежать в бескрайнее кукурузное поле и испуганно просидели в зарослях до самой темноты. Отец с матерью, услышав этот страшный грохот у самого дома, не на шутку перепугались и безумно за нас волновались. Этот случай стал для нас суровым уроком, и вскоре изготавливать опасный порох мы окончательно перестали.
С этим порохом у меня был связан и ещё один опасный случай. Как-то раз, тщательно перемешивая свежую порцию химикатов, я решил поджечь крошечную щепотку прямо на столе ради пробы. Но искра случайно отскочила в сторону, и в ту же секунду ярким факелом вспыхнула вся большая жестяная банка!
Охваченный ужасом, что из-за моей глупости сейчас дотла сгорит наш дом, я, не раздумывая, схватил эту раскалённую огненную банку голыми руками и единым махом выбросил её через открытое окошко во двор.
Дом был спасён, но я получил тяжелейшие, мучительные ожоги ладоней, которые потом заживали очень долго.
Были в моём детстве и светлые страницы. Однажды меня вместе с моим хорошим деревенским друг Рейнгольдом Шлегелем премировали путёвками и отправили в настоящий пионерский лагерь в соседнее село Лихтфельд (Lichtfelde). Каково же было моё удивление и радость, когда там, среди отрядов, я неожиданно встретил своего родного двоюродного брата — Жоржа Беккера! Жизнь в пионерлагере казалась нам, сельским ребятам, безумно интересной и полной приключений.
Правда, в первую же ночь не обошлось без курьёза. Когда мы легли спать в большой общей комнате, один мальчишка на соседней койке внезапно захрапел на всю округу, да так ужасно! Я долго ворочался с боку на бок, подушка не спасала, а он всё сопел и храпел без остановки. Вокруг воцарилась тишина, и я в темноте подумал, что все остальные ребята уже мертвецки заснули. В конце концов моё терпение окончательно лопнуло. Я решительно встал с кровати.В окно ярко и отчётливо светила полная луна, заливая комнату светом. Я тихонько подошёл к постели нарушителя спокойствия, сердито глядя на его спящее лицо. Мальчишка продолжал заливисто храпеть. Недолго думая, я крепко зажал ему пальцами нос, искренне надеясь, что от нехватки воздуха он хотя бы перестанет издавать эти звуки. Но парень со спросонья дико испугался, захлебнулся воздухом и оглушительно закричал на весь спальный корпус!Я, пытаясь его успокоить, начал жестами и словами горячо объяснять:— Слышь, паря, ну не надо, пожалуйста, вот так делать: «Хыррр, хыррр, хыррр»!
Дело в том, что я тогда ещё очень плохо говорил по-русски и совершенно не знал, как переводится на русский язык немецкое слово Schnarchen (храпеть). Мои сотоварищи по комнате, которые, как оказалось, тоже не спали из-за этого шума, на секунду замерли, а затем взорвались таким диким и дружным хохотом, что проснулся весь лагерь! После этого случая меня ещё очень долго дразнили все пионеры в отряде, со смехом повторяя при встрече: «Володька, ну не надо больше „хыррр, хыррр, хыррр“ делать!».

Глава 16. Побег из пионерлагеря, тридцать километров босиком и больничный карантин.
Кормили нас в пионерском лагере Лихтфельд на редкость вкусно. Особенно мне запомнились наши сытные обеды: наваристый украинский борщ, а на второе — ароматные макароны с нежной тушёной телятиной.Как-то раз над лагерем пронёсся сильнейший летний ливень с оглушительными раскатами грозы. По глубокому оврагу, который пролегал сразу за лагерной территорией, мутным потоком неслась дождевая вода. Летние дни стояли жаркие, и после грозы мы с огромным наслаждением купались в речке и загорали на тёплом солнышке.
Днём, увлечённый обилием шумных игр, спортивных забав и лагерной суетой, я почти не скучал по родным. Но едва наступал вечер и солнце начинало медленно клониться к закату, на меня накатывала непреодолимая тоска. Я тихонько плакал, глядя, как огненный диск скрывается за горизонтом, ведь именно в той стороне находилась моя родная деревня.
 Я впервые в жизни уехал так далеко от дома и с отчаянным нетерпением считал дни, когда же наконец закончится срок этой лагерной смены.В конце концов, не дождавшись буквально пары дней до официального закрытия, мы с Рейнгольдом решились на отчаянный шаг. Рано-рано утром, пока отряд ещё спал, мы тайно покинули пионерлагерь.Бодро и решительно мы отправились в обратный путь прямо по пыльной просёлочной дороге.

Вокруг царила предрассветная тишина. Лишь у одной из далёких ферм на нас с яростным лаем выскочила крупная дворовая собака. Я не растерялся, на ходу схватил с земли увесистый камень и метко запустил в неё. Собака с жалобным визгом тут же поджала хвост и скрылась в подворотне. Где-то к полудню, прошагав под палящим солнцем без малого 30 километров, я на негнущихся ногах взбежал на крыльцо родного дома и с разбегу попал в тёплые объятия испуганной матери.
Мама очень удивилась, узнав, что я босиком, по горячей пыли одолел такой огромный путь. Она первым делом напоила меня водой, а затем поставила передо мной большой таз с прохладной водой, в который я с блаженством опустил свои пыльные, гудящие от усталости ноги. Мать смотрела на меня с такой бесконечной нежностью и любовью! А потом, когда я досыта наелся горячих домашних вареников, меня захлестнуло непередаваемое ощущение абсолютного счастья — я снова был дома.

Однако это же лето принесло нам и новые тревоги. Нашему старшему брату Альфреду за отличные успехи в учёбе на рабфаке выделили путёвку в Крым. Поездка к морю была великой радостью, но оттуда Альфред вернулся не один — на курорте он подхватил скарлатину. Дома он мгновенно заразил этой болезнью и меня, и Харди. В итоге нас всех троих братьев погрузили на колхозную телегу, отвезли в районную больницу и поместили в одной палате.
Казённое обмундирование нам выдали скудное: нам с Харди полагались только длинные нательные рубахи, а Альфреду, как старшему, выделили ещё и кальсоны.
Через несколько дней Альфред, который переносил болезнь легче, окончательно выздоровел.
 Его выписали из больницы и отправили обратно на учёбу, а в нашу палату на освободившиеся койки подселили двух девчонок примерно двенадцати-тринадцати лет. Младшую из них звали Наташей. Она была удивительно милой, весёлой, и я, двенадцатилетний пацан, впервые в жизни по-настоящему в неё влюбился.Как раз в эти больничные дни проведать нашу семью приехала мамина родная сестра из Москвы — тётя Нюта. Она меня безумно любила, именно она нянчила и качала меня в первые месяцы после моего рождения.
Тётя Нюта со слезами на глазах умоляла врачей пропустить её к нам, ей так хотелось обнять своих племянников! Но строгий больничный персонал остался непреклонен: нас держали в строжайшем карантине как заразных больных, и тёте Нюте пришлось уехать, так и не увидев нас...

Глава 17. Больничные проделки, переезд в Либенау и первые электрические лампочки.

Чтобы любимая тётя Нюта могла хотя бы издалека разглядеть меня через больничное стекло, я залез с ногами на высокий подоконник и вовсю махал ей рукой. Мой младший брат Харди переносил скарлатину очень тяжело. Вся кожа с него буквально слазила, и его требовалось усиленно кормить, чтобы у организма были силы бороться. Мне же, раз я болел в лёгкой форме, еды выдавали совсем мало. Но так как бедный Харди от слабости почти ничего не ел, я с огромным удовольствием втайне доедал за ним все его порции.
Настоящим спасением было то, что наши родители, приезжая проведать нас, привозили домашние гостинцы — потрясающе вкусных жареных кроликов и свежие фрукты.
От скуки и отчаянного желания хоть как-то развеселить измученного болезнью брата я начал потихоньку хулиганить прямо в палате. Кое-как я научился заливисто и оглушительно свистеть при помощи двух пальцев. Громко свистнув на всё отделение, я тут же принимал самый невинный вид, смирно усаживался на койку и делал вид, что ничего не произошло, когда в палату прибегала дежурная медсестра. Ещё одной моей забавой стали частые визиты в больничный туалет. Там я без конца дёргал за длинную верёвку, с восторгом спуская воду из бачка. Мне было безумно интересно слушать, как она громко журчит и с шумом утекает.Правда, от этих моих водных забав сильно страдал один уже немолодой мужчина. Он дико возмущался и никак не мог понять, почему это в туалетном бачке так молниеносно заканчивается вода. А ведь ему приходилось качать её для всей больницы вручную, тяжёлым насосом прямо из глубокого колодца во дворе...
Окончательно выздоровев, из больничного карантина мы вернулись уже в новую немецкую деревню Либенау (Liebenau), куда за время нашей болезни как раз успели переехать наши родители. Деревня нам сразу очень понравилась.
Все дома здесь были добротными, построенными из прочного кирпича. Даже заборы вокруг участков и массивные въездные ворота рачительные хозяева-немцы делали исключительно из кирпича или камня.Прямо напротив нашего нового дома располагался деревенский магазин, в котором всегда можно было купить сушёную рыбу, сладкие пряники, конфеты, соль и спички.
 В том же самом году в Либенау произошло великое событие — заработала местная электростанция, выдававшая напряжение в 110–127 вольт. В селе впервые провели настоящее уличное освещение!
Местная молодёжь теперь очень любила по вечерам собираться прямо под яркими уличными фонарями. Свет в деревне горел строго до 11–12 часов ночи, после чего электростанцию глушили. Настенных выключателей в комнатах тогда ещё не было, и поэтому, когда в доме ложились спать, лампочку просто аккуратно выкручивали руками из патрона.
Вокруг Либенау кольцом раскинулись украинские сёла. Быт в них разительно отличался от нашего. Дома там были традиционными мазанками, покрытыми камышом или соломой. Полы в хатах оставались земляными, и хозяйки регулярно обмазывали их глиной. Зато сады в украинских деревнях были огромными, просто бескрайними — в отличие от немецких посадок, они были сплошь засажены сочной вишней. Никакого электричества в тех сёлах в ту пору, конечно, ещё не было.

Глава 18. Весенний ледоход, «мятежники» в реке и инженерный гений отца.

Сразу за огородами нашей деревни Либенау протекала небольшая речушка. Однако каждую весну она бурно просыпалась и сильно разливалась, частично затапливая прибрежные плодовые сады и огороды. В пик паводка нас на телеге развозили после уроков по домам. Помню, как лошади шли по деревенской улице буквально по самый живот в воде!Во время ледохода огромные мёрзлые льдины с грохотом неслись по течению и яростно царапали стволы деревьев, сдирая с них живую кору. Потом эти глубокие шрамы на древесине ещё очень долго напоминали нам о той колоссальной мощи, которая каждую весну просыпается в природе. Вода текла широким, мутным потоком прямо по нашей улице, увлекая за собой мусор, и с силой вымывала в земле глубокие канавы и ямы.
Как-то раз наш отец Дмитрий Иванович, стоя вместе с нами на прочном заборе и наблюдая за стихией, громко крикнул нашему соседу напротив, указывая рукой на проплывающую мимо колоссальную, мёрзлую глыбу навоза вперемешку с соломой:
— Гляди, сосед, мятежники плывут!
В те годы как раз бушевала Гражданская война в Испании, и отец этим ярким сравнением выражал свою позицию: он верил, что испанские мятежники-фашисты точно так же, как этот грязный ком навоза, со временем будут смыты и уничтожены испанским народом.
Наш отец вообще был всесторонне развитым человеком. Он хорошо разбирался в международной политике и с огромным интересом каждый вечер слушал радиоприёмник, который полностью сконструировал и собрал своими собственными руками. Лампы и провода он выписывал по почте, а каркасы для катушек электромагнитов искусно вырезал из старых граммофонных пластинок, наматывая на них тонкую медную проволоку.Для нас, мальчишек, отец был настоящим волшебником. Он мастерил для нас крошечные, но абсолютно рабочие электромоторы, которые весело вращались от домашней электросети. Ток проходил сначала через обычную осветительную лампу, а затем последовательно питал наш двигатель.
С таким же невероятным мастерством отец построил для нас миниатюрную действующую паровую машину! Под водяной котёл он приспособил найденную старую гильзу от снаряда. Вода в этой гильзе, нагреваясь на обычном кухонном примусе, превращалась в пар, который по тоненьким трубочкам подавался на паровую машину, заставляя её крутиться.
Позже он самостоятельно смастерил сеялку. С её помощью можно было сажать самые разные семена — от крошечных зёрен мака до крупных початков кукурузы. Сеялка шла по борозде, сама аккуратно закрывала семена землёй и тут же бережно прикатывала рядки специальными маленькими катками. Чтобы придумать и качественно изготовить все эти удивительные вещи в условиях деревни, требовались действительно необыкновенное упорство, техническая смекалка, глубокие знания и мастерство.

Глава 19. Тревожные пророчества, зловещий 1937 год и школьное судилище.

Слушая по своему самодельному радиоприёмнику далёкие выступления Гитлера и Геббельса, отец всегда с глубокой тревогой говорил нам: «Германия с таким фюрером стоит на самом пороге огромной беды...».
Свой приёмник, несмотря на предельную простоту, отец был обязан официально зарегистрировать в органах милиции. Власти боялись любого инакомыслия. Они понимали, что наш отец, получая прямую информацию и в совершенстве владея немецким языком, мог стать для них источником опасности.
В те годы любые зарубежные газеты, журналы и радиопередачи находились под строжайшим запретом.
В прессе и по радио советским гражданам преподносилось исключительно то, что полностью соответствовало мировоззрению Сталина и руководимой им коммунистической партии.
 Вскоре из милиции пришёл приказ, и отцу пришлось отдать свой радиоприёмник властям.
Когда у отца выдавалось свободное время, он играл с нами в прятки, устраивал пробежки.
Родители, работая в школе, наконец-то начали получать хорошую зарплату. Жизнь нашей семьи наладилась: мы стали хорошо питаться и даже заказали костюм для отца...
Но поносить этот костюм отцу, увы, так и не пришлось.
Наступил 1937 год. Страшный год. Сталинские репрессии тяжёлым бременем довлели над всеми городами и деревнями. Люди замкнулись в себе и панически боялись просто ходить друг к другу в гости.
Большинство учеников и многие местные жители искренне, глубоко уважали и ценили нашего отца за его знания и мудрые советы, которые он всегда охотно давал по их просьбам. Многие любили просто посидеть и поговорить с ним на самые разные темы. Но нашлись и те, кому его авторитет и всесторонние знания были как кость в горле.

Директор нашей школы-семилетки Цепп, его супруга Роза Гофманн и учитель Гардок настроили против нашего отца нескольких учеников-комсомольцев из числа неуспевающих. На школьном собрании отца публично обвинили в том, что он якобы держит свои знания при себе и не хочет ими делиться.
 Всё это было сделано с целью очернить честное имя отца.Отец был до глубины души возмущён и взволнован этой ложью. Защищая себя перед собравшимися, он открыто говорил о том, что всё это — неправда. От отчаяния и кипящего возмущения отец с такой силой ударил кулаком по столу, что деревянная доска сломалась! Все вздрогнули и замерли.

Глава 20. Арест в Ротфронте, обыск в доме и переезд в Шпарау.
 
Придя домой после того страшного собрания, бледный отец несколько часов молча лежал, ни с кем не разговаривая. На следующий же день наши худшие опасения подтвердились — мы узнали, что его сняли с работы. Прошёл примерно месяц. Отец сильно страдал и искал выход из создавшегося положения.В те тяжёлые дни произошло событие, которое растрогало нас. Несколько раз по вечерам молодёжь села собиралась под окнами нашего дома и тихонько пела песни. Этим жестом бывшие ученики открыто показывали отцу, что они по-прежнему уважают и любят его. Мама продолжала преподавать в младших классах, и мы всё ещё жили в том же доме.

Наступила весна. На деревьях начали распускаться нежные листочки. Родители отправились в районный центр Ротфронт, чтобы отец попытался найти работу. Уезжая, отец обернулся, ласково посмотрел на нас и тихо сказал:— Смотрите, дети, как деревья зазеленели!..
Это были его последние слова на свободе. В райцентре отец зашёл в здание НКВД к начальнику, который сказал:
— Хорошо, что вы сами приехали. Мы хотели уже за вами ехать!
Отца немедленно арестовали и посадили в тюрьму.
Нашу маму посадили в легковой автомобиль «Эмку» и привезли домой. Сам начальник НКВД со своим помощником произвели у нас обыск. Они перерыли вещи, долго рассматривали немецкий бинокль отца, но ничего подозрительного не нашли. Заверив маму, что с отцом произошла ошибка и что скоро его отпустят, они уехали.

Мы были абсолютно потрясены. Нашего такого доброго, чуткого, умного, справедливого отца хотят судить как врага народа. Плача, мы как могли утешали мать. Соседи стали обходить нас стороной, да и мы ни к кому больше не ходили. Наш старший брат Альфред к тому времени уже работал учителем в соседнем районе.Оставаться в Хохштате стало невыносимо. Мама решила уехать в деревню Шпарау, где устроилась воспитательницей в детском саду.
Село было меннонитским, жили в нём немцы. Мы продолжали держать кроликов. Во дворе стояла печь, которую я и Харди топили. На печи я жарил и варил кроликов, пёк булочки и хлеб, которые замешивала мама. Мы учились выживать без отца...

Глава 21. Сталинские «тройки», «Немецкая операция» и возвращение в Аркадак.

Вскоре из Аркадака пришло письмо. Мамина родная сестра, тётя Маруся, просила нас поскорее приехать к ним жить. Её муж, дядя Яков, к тому моменту уже полгода как был арестован. Но ещё более страшная участь постигла родного брата мамы и тёти Маруси — Бернгарда Гардера. Его арестовали и практически сразу же, без всякого суда и следствия, расстреляли в городе Балашове. Смертный приговор ему вынесла так называемая «Тройка».Эти «тройки» (а порой и «двойки») состояли всего из трёх или двух человек, и они имели право решать судьбы людей.
Особенно свирепствовали органы НКВД среди немецкого населения. Людей без разбора хватали, клеймили позорным ярлыком «Враг народа» и отправляли в Сибирь на каторжные работы.
Август 1937 года ознаменовал собой начало масштабной «Немецкой операции» НКВД, запущенной секретным приказом № 00485. Почти все немцы, арестованные в эти недели, получили смертный приговор или длительные сроки заключения в лагерях. Наша семья долгие годы жила в неведении. И лишь в 1991 году мы наконец-то получили справку из органов, в которой было написано, что нашего отца расстреляли 22 августа 1937 года... «Тройка» вынесла такой приговор.
Уже осенью 1937 года на поезде мы переехали в Саратовскую область, Аркадакский район, село № 5 и поселились во второй половине дома тёти Маруси. Наш разборный дубовый шкаф и всю отцовскую библиотеку нам пришлось оставить в Шпарау. Мы стаскали всё это на чердак школы в надежде, что позже Альфред вышлет всё это нам.О том, что Альфред в это самое время уже сам сидит в тюрьме, мы тогда даже не догадывались... Лишь через 18 долгих месяцев — измученный и больной — брат приехал к нам. Книг и шкафа на чердаке в Шпарау, конечно, уже не было — всё пропало.
У тёти Маруси была корова. Наша мама выплатила сестре ровно половину стоимости коровы, и благодаря этому мы тоже были с молоком. Я снова пошёл учиться в пятый класс, поскольку шестого класса в местной школе не было. Школа стояла на берегу реки и была двухэтажной. Был и клуб, где молодёжь собиралась по вечерам и танцевала под физгармонь.

Глава 22. Балалайка, спасение Харди на льду и благородный поступок тёти Нюты.

Танцевать я стеснялся, так как не умел, а танцевать мне очень хотелось. Я играл на балалайке, которую когда-то подарил мне отец, но в глубине души мечтал о баяне.Зимой катались мы на санках, коньках и лыжах. Однажды Харди провалился под лёд, но мне удалось его вытащить, он даже не простудился.

Жили мы бедно, но духом не падали. Мама работала в школе, летом воспитательницей в детском саду.
 Все школьники, начиная с третьего класса, летом работали в колхозе. Чуть свет, а бригадир уже стучит в окно и говорит, что делать и куда идти. Многие приходили на скотный двор, получая задание там.
 Мужчин почти не было, так как они в большинстве были арестованы, а хлеб надо было косить, собирать и молотить.Особенно было трудно с одеждой. Одежду, ситец или шерстяной материал в магазине можно было получить только за определённое количество яиц, да ещё стоять в очереди всю ночь, чтобы достался. Могло и не хватить.
В 1939 году тётя Нюта, живя в Аркадаке, удочерила маленькую, всю в кровавых и гнойных коростах девочку. Её мать умерла от заражения крови. Увидев эту маленькую, слабенькую, умирающую девочку, тётя Нюта сразу же оформила все необходимые документы на удочерение. Она как могла лечила её, кормила, шила из старых вещей платьица, пальто и все необходимые вещи, разговаривая с ней по-немецки.
Постепенно девочка выздоровела. Звали её Ниной, а фамилия осталась от матери — Белотелова. Некоторое время Нина жила у нас в Ивановке, и мы ходили с ней купаться на речку. А ведь незадолго до этого, в 1937 году, саму тётю Нюту тоже арестовали, но через несколько месяцев отпустили.

Глава 23. Чудесное исцеление водой, возвращение Альфреда и голодный интернат Марксштадта. 
В Ивановке у меня очень заболели глаза. Врачи советовали ехать в Саратов, к профессору, но у нас не было на это денег. Не зная, что делать, мама зашла со мной к одной семье по фамилии Хелке. Их единственная дочь Ядвига была арестована, и они не знали, где она находится. Фрау Хелке дала нам книгу немецкого профессора под названием «Wasserkur» (Водолечение).
Вот так я и вылечился, промывая глаза водой комнатной температуры.
Зимой 1939 года вернулся из тюрьмы, слегка покашливая и выглядя больным, Альфред. Он устроился работать учителем в деревню Ивановка.
 В этом же году я окончил седьмой класс и после успешной сдачи вступительных экзаменов был принят на первый курс педшколы в городе Марксштадте. Я мечтал учиться на геолога или археолога, но мечта моя не сбылась.
Жил в интернате, 17 человек в одной большой комнате. В середине стояла круглая печь, которую топили дровами. Когда дров не было, ломали заборы, но и это мало помогало. Температура в комнате иногда опускалась ниже нуля. Спать мы могли только сдвинув кровати вместе, тесно прижавшись друг к другу и накрывшись одеялами, оставив маленькую дырку для воздуха.Утром быстренько одевались, мыли лица и руки снегом и бежали в столовую. На завтрак давали 200 граммов белого хлеба и стакан сладкого чая. Обед состоял из тарелки супа, а на второе — картофельное пюре или клёцки с подливом и 200 граммов серого хлеба. На ужин давали 200 граммов белого хлеба и чай без сахара. Сначала мне вроде бы еды хватало, и я написал домой, что кормят досыта. Но быстро почувствовал, что еды не хватает, и чувство постоянного голода меня не покидало.

Глава 24. Зимняя война 1939–1940 годов: катастрофа финской кампании и бравурная пропаганда.

Грянула война с белофиннами, жить стало труднее. До войны я покупал себе немного хлеба и солёной рыбы, а теперь всё продавалось по карточкам, которые нам, студентам, не давали. В столовой хлеб стал только серый, и сахар перестали давать.
Белофинская война через несколько месяцев закончилась, унеся убитыми около 150 тысяч молодых солдат. Без вести пропало около 17 тысяч солдат. Обмороженных, контуженых и раненых было 325 тысяч солдат. У финнов же убитых было в 7.5 раза меньше, обмороженных, раненых и контуженых — тоже примерно в 7 раз меньше. Потери в технике — вообще катастрофа. Танков уничтожено около 650, 1800 подбито и 1500 вышло из строя. У финнов танки вообще почти не участвовали в боях.
 Самолётов потеряли около 650, финны — в десять раз меньше. Даже подводную лодку С-2 потеряли, а финны — лишь вспомогательный сторожевой корабль и буксир.

Финны жили очень хорошо и не хотели просто так сдаваться Сталину с его рабскими колхозами. По официальным финским данным, во время авианалётов и бомбардировок городов Финляндии (в том числе Хельсинки) погибло 956 человек, 540 были серьёзно и 1300 легко ранены, 256 каменных и около 1800 деревянных зданий было разрушено.В начале войны тон советской прессы был бравурным — Красная Армия выглядела идеальной и победоносной, финны же изображались несерьёзным противником. 2 декабря (через два дня после начала войны) «Ленинградская правда» писала:

«Невольно любуешься доблестными бойцами Красной Армии, вооружёнными новейскими снайперскими винтовками, блестящими автоматическими ручными пулемётами. Столкнулись армии двух миров.
 Красная Армия — самая миролюбивая, самая героическая, могучая, оснащённая передовой техникой, и армия продажного финляндского правительства, которую капиталисты заставляют бряцать оружием. А оружие то, скажем откровенно, старенькое, поношенное. На большее пороху не хватает».Однако уже через месяц тон советской печати изменился. Стали говорить о мощи «линии Маннергейма», тяжёлой местности и морозе.

Глава 25. Миф о «линии Маннергейма» и пропагандистская дуэль.

Красная Армия, теряя десятки тысяч убитыми и обмороженными, застряла в финских лесах. Начиная с доклада Молотова 29 марта 1940 года, начинает жить миф о неприступной «линии Маннергейма», аналогичной «линии Мажино» и «линии Зигфрида», которые до сих пор ещё ни одной армией не были сокрушены.Позже Анастас Микоян писал:«Сталин — умный, способный человек, в оправдание неудач в ходе войны с Финляндией выдумал причину, что мы „вдруг“ обнаружили хорошо оборудованную линию Маннергейма. Была выпущена специально кинокартина с показом этих сооружений для оправдания, что против такой линии было трудно воевать и быстро одержать победу».

Если финская пропаганда изображала войну как защиту родины от захватчиков (так, в песне «Нет, Молотов!» глава советского правительства сравнивается с царским генерал-губернатором Финляндии Николаем Бобриковым, известным своей русификаторской политикой), то советский Агитпроп подавал войну как борьбу с угнетателями финского народа. Использовавшийся термин «белофинны» призван был подчёркивать классовый характер противостояния.«Отнимали не раз вашу родину — мы приходим её возвратить», — говорится в песне «Принимай нас, Суоми-красавица».

В приказе по войскам ЛенВО от 29 ноября, подписанном Мерецковым и Ждановым, говорится:«Мы идём в Финляндию не как завоеватели, а как друзья и освободители финского народа от гнёта помещиков и капиталистов. Мы идём не против финского народа, а против правительства Каяндера — Эркко. Мы уважаем свободу и независимость Финляндии, полученную финским народом в результате Октябрьской Революции».

Глава 26. Итоги Зимней войны, студенческое щегольство и ледяной грузовик.

Эта война, как выяснилось позже, была спровоцирована Сталиным и его кликой для того, чтобы получить надёжный плацдарм на севере страны. Было захвачено около 40 тысяч квадратных километров финских территорий. Была отодвинута граница от Ленинграда с 18 до 150 километров...
Однажды нам надоело постоянно мёрзнуть, и мы поздно вечером утащили все дрова от столовой и хорошенько протопили нашу печку, но утром ушли на занятия без завтрака. Брюки гладили без утюга, положив их аккуратно на ночь под матрас, набитый соломой, на доски нашей кровати. Большая часть студентов в педшколе состояла из девушек, и мы хотели выглядеть перед ними прилично.

Учёба давалась мне легко, и учился я хорошо. Альфред прислал мне 30 рублей, а мама — посылку с продуктами. Благодаря этой помощи я мог ехать домой на зимние каникулы. До Саратова добирался где пешком, где на санях, которые тянули верблюды, а дальше поездом.Каникулы очень быстро пролетели. Возвращался в интернат вместе с моей кузиной Леной Пеннер и её подругами. Лена училась на втором курсе педшколы. Январь, было очень холодно, дул сильный ветер. Часть пути от города Энгельса ехали в открытом кузове грузового автомобиля. Я и Лена так проголодались, что грызли мёрзлый хлеб. На Лене и девушках были хорошие пальто с воротниками, а на мне почти ничего не было. В этом кузове я так промёрз, что думал — пришёл конец моей жизни. Сначала меня всего трясло, затем нестерпимая боль пронизала всё тело, а под конец уже почти ничего не чувствовал. Лена и её подруга повели меня к себе на квартиру, где была печь с большим котлом. Вот в этом-то тёплом котле, сначала сильно дрожа, я постепенно ожил. Никогда больше в своей жизни я так ужасно не мёрз.

Глава 27. Весенняя Волга, первая любовь и саратовский вокзал.
 
Несмотря на трудности, духом не падал и даже впервые влюбился в одноклассницу. Звали её Альвина Мецлер. Весной, после экзаменов, мы всем классом на огромной лодке с вёслами плыли по разлившейся Волге. Наша лодка плыла между цветущими ивами, которые выпустили маленькие, нежные серёжки. Вода подошла к городу и широко разлилась к самому горизонту. Неспешно и плавно несла река свои воды к морю.Очарованный этой красотой, потрясённый могущественностью реки, я испытывал необыкновенное чувство любви к этой прекрасной девушке. Но был так робок и застенчив, что не решался ни словом, ни взглядом показать не только ей, но и другим то, что я влюблён.
Пришёл конец учебного года. Все разъехались на летние каникулы. Я, Лена и две её подруги отправились домой. На пароходе «Баранов» доплыли до Саратова. В Саратове на железнодорожном вокзале творилось неописуемое. Народу тьма. Билетов на поезд почти не достать. Спать хотелось ужасно. Заняв очередь за билетами, мы уселись на холодный пол в душном, переполненном людьми вокзале.
Время у нас было, и поэтому Лена с подругами решила навестить Альфреда Ремпеля, которого когда-то грудью выкормила её мать. Он жил и учился где-то в Саратове. Целую ночь, один, стоя в очереди, ждал их, а их всё нет и нет. Стало мне страшно, разговоры идут, что кого-то где-то убили.Вдруг ко мне подходит незнакомая девушка и говорит, что может мне купить билет, так как едет в том же поезде. Я, конечно, очень обрадовался. Купив билеты, мы побежали к поезду, который вот-вот тронется. В суматохе я потерял эту девушку и больше её не видел. До сих пор не пойму, отчего она это сделала.

Глава 28. Возвращение в Аркадак, страшный обман НКВД и фасад советской пропаганды.
Взобравшись в вагон, поехал в Аркадак. От Аркадака до деревни № 5 по дамбе около трёх километров. Как я был счастлив, что наконец почти дома и увижу маму, Харди, Регину, тетю Марусю и её детей. Брат Альфред после тюрьмы болел, но продолжал работать в школе.Мама всё переживала, страдала и боялась за отца. Никаких вестей от отца не было. Писала письма и ходила в НКВД, но всё напрасно. Ей сказали, что муж осуждён на 7 лет без права переписки. Так и не узнала моя бедная мама до конца своей жизни (а умерла она в 1978 году), что её горячо любимый муж почти сразу же после ареста был расстрелян.Так Сталин на костях миллионов строил свой социализм. По радио пели:«Широка страна моя родная,Много в ней лесов, полей и рек.Я другой такой страны не знаю,Где так вольно дышит человек!»А в действительности в стране убили больше миллиона людей, и всё это организовал Сталин. Часть интеллигенции сбежала за границу, другая, которая исполняла его волю, была им прикормлена, ну а третью ссылал на каторжные работы или расстреливал. Всё это делалось от имени трудового народа.