Шедевры из Мазаевки

Эх, ребята, садитесь поближе, угощайтесь чайком с мятой, да послушайте деда Антипа. Уж я-то вам расскажу такую историю про наши Мазаевские Хутора, что у вас смех в животе кудахтать начнет, а глаза от удивления будут, как блюдца. А расскажу я вам про двух наших мастеров, так сказать, местного разлива, что не кистью, так языком себе золотые горы наваяли. Звали их Васька-Криворук и Семён-Соображала. И жили они, перебиваясь с хлеба на воду, пока однажды, понимаешь, не прочухали, как глупость городская, да с тугим кошельком, к нам дорогу нашла.

Помню, было это лет пятнадцать назад. Жизнь у нас тогда текла, как патока по наклонной – неспешно, сладко, но и без особых изысков. Народ наш, Мазаевский, всё больше по земле да по скотине. А тут вдруг, как говорится, мода пошла на "истинно народное", на "глубинную Русь", на "корни". Едут, понимаешь, из Москвы да Питера чудики на джипах своих, как черепахи панцирные, по нашим колдобинам ползут, пыль столбом, а сами в дизайнерских шмотках, с умными лицами, ищут, значит, "аутентичность".

И вот тут-то на сцену и выкатились наши герои. Васька-Криворук – мужичок безобидный, добряк, но с руками, которые, казалось, жили своей собственной, независимой от мозга, жизнью. А уж если Васька карандаш брал, то это был финиш. Его петух, нарисованный на заборе, выглядел как курица, которую трактором переехало, да потом еще и собака пожевала. Зато Васька, хоть и криворук был, но душа у него была широкая, добрая, как стог сена. И любил он, страсть как, покрасить чего-нибудь. Хоть забор, хоть кошку соседскую, если поймает.

А Семён-Соображала – это был уже другой коленкор. Мужик шустрый, глаза хитрые, как у лисы, что колбасу из-под носа стянула. Язык у него был подвешен так, что Семён на любой вопрос ответ знал, а если не знал – так такое напридумывал, что сам бы поверил. Он и про реформы, и про погоду, и про то, почему у тётки Маньки корова не доится, такие теории выстраивал, что академики бы диву дались.

И вот, как-то раз, сидят они, Васька да Семён, у речки, рыбу ловят – ну, Васька-то больше мечтает, Семён анекдоты травит. А мимо них едет этакая "Кайенна", блестящая, как котовы яйца. Остановилась, из нее вывалился такой, знаешь, расфуфыренный господин, весь в "гуччах-муччах", с усиками, как у таракана и с таким выражением лица, будто он вчера весь смысл мироздания постиг, но никому не скажет. Он-то был, как позже выяснилось, некий Игнатий-Понторез, московский ценитель "нетронутого народного искусства".

Подошёл Игнатий к ним, свысока так глянул, говорит: "Здравствуйте, милые люди! А не подскажете ли, где здесь можно приобрести исконные, подлинные произведения крестьянского творчества? Чтоб, значит, без всякой столичной мишуры, прямо от земли, от души!"

Семён тут же Ваське под ребро локтем – мол, "держи хвост пистолетом!". А сам, значит, отвечает: "О, господин хороший, да вы прямо по адресу! У нас тут, в Мазаевских Хуторах, такие таланты гнездятся, что Париж с Веной отдыхают! Вот, к примеру, мой закадычный друг, Василий – он же Васька-Криворук! Наш местный Микеланджело, только без всякого того... как его... Ренессанса. У него свой, особый, 'Криворуковский период'!"

Игнатий-Понторез сначала фыркнул, глядя на Васькины боты и рубаху, что явно знала лучшие дни. Но потом уловил в Семёновых словах какой-то "интеллектуальный подтекст" и задумался.

"Да, да, – развивает Семён мысль, – Василий – он ведь не просто малюет. Он чувствует. Он видит то, что обывателю недоступно. Его кисть – это не инструмент, а продолжение души, разорванной русской действительностью! Он в каждую закорючку вкладывает… вот это вот… народное!"

Васька, пока Семён заливал, нашел какой-то обломок доски, на нем была уже какая-то старая клякса, видимо, пролитый когда-то квас. Он макнул палец в банку с гудроном, который лежал рядом – для починки крыши, значит – и как-то так, неловко, провёл по доске пару жирных линий.
Игнатий-Понторез, увидев "полотно", чуть не закашлялся. Но Семён был начеку.
"О! – воскликнул он, схватив доску, как сокровище. – Вы посмотрите на это! Какая экспрессия! Какая глубина!  Видите эти линии? Это, господин Игнатий, не просто гудрон. Это – слёзы нашей земли, застывшие во времени. А вот эта клякса... это, простите, портал в подсознание крестьянина, отягощённого бременем бытия. Это – метафора. Живая, дышащая метафора!"

Игнатий-Понторез прищурился. "Хм… Да, да… Я чувствую… какая-то... первозданная дикость. Необработанность, но в ней – сила! Сколько же стоит это… э-э-э… произведение?"

"Да что вы, господин хороший! За такую работу денег и не жалко!" – подыграл Васька, которого от всей этой болтовни уже мутило, но он держал марку.
"Ну, Василий человек скромный, – тут же подхватил Семён. – Но ведь искусство, оно дорогого стоит! Тем более такое, "Криворуковское"! Ну, скажем… ну… пять тысяч!"

Пять тысяч рублей! По тем временам – деньги сумасшедшие! Васька чуть не свалился в речку. Игнатий-Понторез, к удивлению наших, и глазом не моргнул. Достал толстую пачку, отсчитал. "Беру! Это шедевр! В моей коллекции будет жемчужиной! Подпишите, пожалуйста, Василий Криворук."

После этого случая Васька-Криворук и Семён-Соображала поняли: золотая жила! Васька начал "творить" с удвоенной силой. Он малевал чем попало: сажей, глиной, свекольным соком, даже голубиным помётом, если Семён успевал его вовремя отловить и "законсервировать". Семён же превратился в настоящую арт-галерею на ножках. Он каждому Васькиному "шедевру" придумывал историю.

Вот, например, приехала как-то мадам Шикардымова, вся в бриллиантах, с собачкой, похожей на заплесневелую тряпку. Захотела она портрет, "в стиле русского авангарда, но с деревенским колоритом". Васька нарисовал её – получилось нечто среднее между картофелиной с ушами и чучелом вороны, вляпавшейся в масло. Лицо синее, глаз один выше другого, нос – как слива.

Семён, увидев это, даже не дрогнул. "Мадам! – воскликнул он, воздев руки к небу. – Это же душа городской дивы под гнётом деревенской тоски! Видите эту синеву? Это не просто краска! Это – отсвет тоски по утраченной невинности, асимметрия – это распад личности под влиянием социальных потрясений! Василий показал вашу истинную сущность, мадам! Вы – не просто женщина. Вы – философия!"

Мадам Шикардымова поглядела на "портрет", потом на себя в зеркало, потом снова на "портрет". И вдруг расплылась в блаженной улыбке. "О! Это гениально! Он меня видит! Он меня понимает! Сколько?" – и отвалила им ещё больше, чем Игнатий-Понторез.

И понеслось! Мазаевские Хутора стали, не поверите, местным Монмартром. Горожане валом повалили. Семён каждый раз придумывал новые "стили":
-  "Грязевизм": картины из болотной грязи, "отражающие приземлённость бытия".
- "Птичье-перовизм": Васька приклеивал к холсту перья от кур, уток, ворон, а Семён объяснял, что это "полёт свободной мысли, запутавшейся в сетях обыденности".
- "Огородный кубизм": Васька на доске рисовал кривые квадраты и треугольники, а Семён заявлял, что это "деконструкция сельской архитектуры через призму детского восприятия".
Был ещё один случай, когда приехал к ним какой-то журналист, чтобы написать статью о "Мазаевских примитивистах". Приходит он в сарай, а там Васька, весь в краске, сидит над очередной "инсталляцией": на старой доске наляпана непонятная мешанина из всех цветов радуги, а сверху приклеен засушенный жук-навозник. Журналист спрашивает: " А это что за произведение? Какова его концепция?"
Семен, не моргнув глазом, начинает вдохновенно: " О! Это, друг мой, "Символ трансформации". Жук, как известно, навоз перерабатывает, превращая его в нечто полезное для земли. Так и художник – берёт обыденность, грязь и превращает её в искусство! Аляповатая палитра – это хаос бытия, из которого рождается порядок, а жук – это сам человек, который в этом хаосе пытается найти свой путь! Это же философский реализм, приправленный деревенским сюрреализмом"!

Журналист записывает всё это в блокнот, кивает головой, и потом вышел такой панегирик, что Ваське с Семеном пришлось придумывать новые имена своим "работам", потому что старые уже раскупили, а спрос только рос.

Дед Антип тогда сам диву давался. Смеялись мы всем селом, глядя, как эти городские "интеллигенты" выкладывают бешеные деньги за Васькины каракули. Да не просто смеялись – радовались! Ведь Васька с Семёном не жмоты были. Купили себе новый трактор – Васька сам его перекрасил! Справный, но вызывающе-нелепый. Поставили в деревне памятник "Курице-несушке", который Васька слепил из глины и битого кирпича, а Семён обозвал "Символом плодородия и материнства, уходящего в небытие под натиском прогресса". Отстроили баню себе, да с золотыми ручками на дверях! Угощали всех, помогали, если что. Стали такими местными меценатами-аферистами.

Однажды приехал к ним настоящий искусствовед, профессор из какого-то НИИ, с бородкой-клинышком и в очочках. Увидел он Васькины "работы" и глаза у него на лоб полезли.— "Это… это что за… авангард?" – пробормотал он.— "Авангард, профессор! – тут же вскинулся Семён. – Но не тот, что вы в книжках читали! - И тут "Остапа понесло"...-  Это – авангард души, не скованной академическими рамками! Это – чистая, нефильтрованная энергия народа! В этом – будущее мирового искусства, освобождённого от оков! Мы называем это тёмный Рустицизм! Ведь что такое русская душа, профессор? Это тьма, сквозь которую пробиваются лучи надежды! Как вот эта полоса... видите? Это, по Ваське, луч рассвета над бескрайними полями безысходности!"

Профессор сначала недоверчиво хмыкал, потом у него на лице появилось выражение глубокой задумчивости. Он долго ходил, присматривался, бормотал что-то себе под нос про "имманентность форм" и "экзистенциальный контекст". И, в конце концов, купил у них самую несуразную мазню, которую Васька намалевал вчера вечером, сидя на пеньке и чеша затылок. Купил за целое состояние, для своей личной коллекции! Сказал, что это "неограненный алмаз, который со временем затмит Малевича!"

Так и жили Криворук с Соображалой. Васька малевал, Семён втюхивал. Городские лопухи велись, а деревенские смеялись и радовались. Потому что, как говорил Семён: "Искусство – это не то, что ты видишь, а то, что ты слышишь!" И он был прав, ой как прав! Их "искусство" стало таким востребованным, что к нам в Мазаевку стали целые автобусы с туристами ездить, все хотят прикоснуться к "первозданной русской душе", купить кусочек "наивного творчества". А Васька с Семеном только рады. Они уже и доску почёта себе в сарае организовали, куда приклеивали вырезки из журналов со статьями о себе любимых.

Ну что, ребята, наливайте ещё по одной кружечке. Ведь такая вот она, наша Мазаевская жизнь – весёлая, находчивая, и порой до абсурда богатая! Главное – иметь правильные руки, даже если они кривые, и язык, который болтает без умолку. И тогда любое "криворукое" искусство станет "шедевром", а любая деревня – центром мировой культуры!