Ключ от перехода. Гл. 27

начало: http://proza.ru/2026/09/11/1669


     Это была розовая обшарпанная четырехэтажная хрущёвка с проржавевшей крышей и прогнившими деревянными скамейками у подъездов. Окружённая высотками, она стояла сиротливо забытой, пугливо кутаясь в огромные тополя, что росли возле. Когда-то старые дома выборочно снесли и построили новые, со спортивными площадками и игровыми зонами, а эта так и осталась стоять изгоем, уродуя городской пейзаж.

«Н-да,» - подумал я, - «неважнецкое жильё у его «предков»».

     Мы зашли в грязный, пропахший кошками подъезд, и меня брезгливо передёрнуло от увиденного. Рисунки и надписи «украшали» синие стены, с обсыпавшейся местами штукатуркой, рыжие разводы на потолке возле труб, изрезанные и прожженные сигаретами деревянные поручни с обглоданными временем ступеньками лестничных маршей... Здесь царило полное убожество, от которого веяло жуткой тоской и беспросветностью, под стать моему сегодняшнему положению. Невольно я сравнил с «Подсолнухом», с его просторными и светлыми холлами, устланными мозаичными полами с ковровым рисунком, стенами из тёплого розового мрамора и зеркалами, сверкающими золотом перилами…там, где за внешней красотой и респектабельностью скрывалась иллюзорность счастья и покоя.
Периодически останавливаясь, я перекладывал пакеты из одной руки в другую, делал вид, что споткнулся или наклонялся к Маечке, чтобы поправить ей шапочку… Я тянул время и мои хитрые манипуляции возымели успех - Миша довёл нас до квартиры с добротной железной дверью. Здесь было много чище, чем на тех площадках, что мы прошли и даже стены кто-то зашпаклевал, но на покраску так и не решился. Вообще, это было довольно странным, что я могу помнить какую-то Ларису, а к дому родной матери мне требовался проводник.

* * *
    Эту женщину я узнал сразу, это она приходила тогда с сумкой. На вид ей было больше пятидесяти, она была высокой и худой, как я. Вот только глаза у неё были тёмными, а мне, точнее, Серафиму достались серые - от отца. Короткая стрижка рано поседевших волнистых волос обрамляла некогда красивое лицо, но сейчас худое и болезненно уставшее, с бледной кожей и складочками скорби вокруг рта. Я уже знал, что звали её Анна Сергеевна.
Она охнула и, закрыв лицо руками, заплакала. Я всегда теряюсь перед женскими слезами и веду себя неадекватно, впадая в ступор. Другим, может, наплевать, но только не мне. Мне бы кинуться с утешениями, но нет, я стою истуканом и со стороны, кажется, что я абсолютно чёрствый человек, но это не так. Это моя особенность. Я и потерпевших жалел, когда они, давая показания, рыдали в моём кабинете, но не подавал вида и даже не пытался их успокоить. Я просто откладывал ручку и ждал, когда всё это закончится и я, наконец, отойду от «столбняка». Интересно, а как реагировал Серафим? Но выручила Маечка. Она бросила на пол пакет с платьем и кинулась к ней: «Бабушка, не плачь, мы тебе горшок купили!»

Анна Сергеевна отняла от лица руки и улыбнулась сквозь слёзы: «Какой горшок?»

- Так цветы ж! Красивые! Папа сам выбирал! – она полезла в коробку и достала горшок.

- Спасибо, родные мои! И правда, красота какая! Я их на окошко в зал поставлю… Как же давно мы не виделись! Совсем большие стали… – она всплеснула руками, – Идите ко мне, дайте бабке обнять вас! – она обняла детей и всё вздыхала, и качала головой.

Ох, сынок…сынок…, - начала она, а потом спохватилась, - Родные мои, да что ж я вас в коридоре-то держу! Заходите, гости дорогие! Вы, наверное, голодные… Я сейчас…у меня там фарш…только накрутила…котлеток нажарю… Я быстро!

- Спасибо, мама, но мы в кафе поели, - язык был деревянным, и я с трудом им ворочал.

- Мы ели пиццу! – радостно сообщила Маечка, - А ещё коктейль молочный! У тебя есть коктейль, бабушка?

Анна Сергеевна растерялась: «Нет коктейля… Может, чайку тогда? С булочками и вареньем... Вчера пекла.

- А у нас пироженки есть! Вкусные! – вновь доложила Маечка, - папа уже покупал такие! Мы с бабой Галей ели.

- Надоела, трещётка! – проворчал Миша.

- Сам, трещётка! Сам, трещётка! – затараторила Маечка.

И тут Анна Сергеевна заметила у Миши фингал: «Ой, Мишенька, а что у тебя под глазом?» - спросила она испуганно, – Никак ударил кто?

Не успел Миша ответить, как Маечка выпалила: «Это Миша в школе подрался! Он у нас – хулиган!»

- Он у нас мужчина! – гордо сказал я и увидел, как Миша приятно зарделся. – Получить такой шикарный синяк может только тот, кто отстаивает свою честь. Так, что считай, это - медаль!

- Ну да, медаль… - засомневалась Маечка, недоверчиво оглядывая Мишу, - Это ведь больно!

- Ты права! Это не медаль. Это – орден!

Все засмеялись и только Маечка смотрела удивлённо, и никак не могла взять в толк, как синяки могут стать наградой за плохое поведение.

- Пойдёмте в комнату, я там накрою, чего в кухне ютиться, - пригласила Анна Сергеевна.

     Квартира была двухкомнатная, в планировке – «распашонка», типичная для конца шестидесятых прошлого века, с крошечной кухней и совмещённым санузлом. Но обстановка в ней была такая по-домашнему тёплая, что уже потом, когда пришло время возвращаться домой, я понял, что мне не хочется уходить отсюда.
Проходя по коридору, я обнаружил на полу подставку с маленькими мисочками из нержавейки.
«В доме есть кошка.». Я пробежался глазами, но кошки не увидел. - «Наверное, спряталась от чужих.». Хотя, чужим здесь был только я.

     Мы прошли в комнату, большую и квадратную, где не было вычурной мебели и дорогого модного ремонта, здесь всё было простым и по сегодняшним меркам, древним, но в то же время щемяще знакомым и до боли родным. Книжный шкаф, доверху набитый книгами, зелёный диван-книжка с деревянными подлокотниками, и цветными маленькими подушечками, обвязанными крючком. Окно со светлыми льняными занавесками, подоконник, заставленный горшками с геранью и кресло с расчёсанным кошкой, боком. Фотографии на стенах, люстра с пятью рожками и песочный ковёр на полу… Это всё было…было!
И даже эти голубые стеклянные рюмочки с золотой каёмкой и фарфоровые вазочки со статуэтками в серванте, вызывали во мне ностальгические воспоминания о детстве в доме моих родителей, которые тоже были скромными в своих потребностях, людьми. Я вновь огляделся, кошки и здесь не было.
Анна Сергеевна поставила чашки на круглый стол, покрытый белой скатертью, с вышитыми по краям васильками и от мысли, что их мог вышивать Серафим, мне стало тепло.

Маечка ходила по комнате и что-то искала.
- Бабушка, а куда Мурзик подевался? – спросила она, заглядывая под диван.

Анна Сергеевна развела руками: «Убежал он, родная. Уж третью неделю, как… Даже не знаю, что и думать… Может, вернётся ещё… Зима на носу.»

«Так вот куда подевалась кошка! Третью неделю… И меня…третью…»

- Конечно, вернётся, бабушка! Побегает и придёт… - серьёзно заключила Маечка, - А зима уже была! Мы в садике вчера катали клубки для снеговиков… А сегодня, почему-то кончилась. А ещё будет зима? Когда Новый год – всегда зима. Как без Нового года-то жить? – она сделала несчастное лицо.

- Конечно будет, солнышко! И зима будет, и Новый год придёт. И будем праздник встречать… С ёлкой! - улыбнулась Анна Сергеевна.

- Дед Мороз тебе нужен, а не Новый год, - съязвил Миша, - подарочков захотелось!

- А вот и не захотелось! Не захотелось! Он сам всегда дарит! А тебе не подарит, потому, что ты получил двойку и дерёшься в продлёнке.

Мы пили чай, болтая о чём-то несущественном, когда я перехватил озадаченный взгляд Анны Сергеевны, и меня тут же забила нервная дрожь.

* * *
- Я пойду на улицу, там вон Олежка и другие ребята. – сказал Миша, подойдя к окну.

- И я с вами, - сказала Маечка. – ну пожалуйста…

- Ещё чего! – буркнул Миша, - снова будешь ныть и приставать!

- Не буду! - она надула губы, - Ты проверь сначала!

- Миша, возьми с собой Маечку, нам с папой нужно поговорить, - попросила Анна Сергеевна.

- Ладно уж! Пусть идёт… - и, нахмурив брови, повернулся к Маечке, - И только попробуй заныть!

- Только недолго, - заволновался я, - и за Маечкой присмотри. Не выбегайте на дорогу, будьте на виду.

- Ладно…

Анна Сергеевна пошла одевать Маечку, а я остался сидеть «на иголках» в ожидании разговора, который, как я полагал, не сулил мне ничего хорошего.

«Материнское сердце не обмануть… Сразу раскусила «подделку.»» - с тоской подумал я. А передо мной, словно в насмешку висели на стене фотографии - маленького Серафима на игрушечной лошадке, портрет его отца, и всей семьи вместе. Счастливых и живых…

- Сынок, а почему Настенька не приехала? – она села напротив.

- Настя в ночь, мам.

И я снова боялся, что буду чужим, и избегал смотреть в её распахнутые на добро глаза, и нужно быть последним подлецом, чтобы причинить им боль.

- Я приезжала, вещи привозила твои. Дома вас не было. И с Настюшей по телефону разговаривала. Она сказала, что ты очень изменился. Так изменился, будто другой стал. Ты не заболел ли, сынок? И правда, что ты больше не пьёшь?

 Я поднял глаза и молча помотал головой.

- Ох, сыночек, сколько ж мы с тобой горя хлебнули! Ты Настеньку не обижай, почаще слова говори ласковые, может, и простит тебя. Натерпелась она… Когда ты в первый раз привёл её к нам, я и обомлела! Такая красавица нашему Серафиму досталась! И хозяйственная, и добрая… Беречь тебе её надо, заботиться… И Миша, посмотри, совсем ведь большой парень стал. Он видит всё и понимает. Да и Маечка…
Она резко замолчала и внимательно посмотрела мне в глаза. Я долго не могу выносить, когда мне смотрят в глаза. Почему, не знаю? Наверное, боюсь, что они увидят то, что я тщательно скрываю от других. Ведь не зря говорят, что глаза – зеркало души. А мне есть, что скрывать. Впрочем, всегда было что.

- Сынок, что-то случилось, да? – она наклонилась, приблизив ко мне лицо, и мне стало не по себе, когда я увидел сколько тревоги и страданий было в её бездонных глазах. - А что не пойму. Глаза твои, а глядишь чужими… Я знаю, стыдно тебе. Ну всё в прошлом… Прошло, ведь? Мало ли, что бывает в жизни… Главное понять, что для тебя важно. Вот и понял ты. Жизнь не бывает гладкой, потери всегда рядом… И эту потерю надо принять. Надо. А, когда за бедой беда тянется, тогда и есть настоящее горе. Детей вам надо поднимать. Жизнь налаживать… С работой твоей ещё… Вернёшься ли назад? Примут ли тебя? А то, может, в другое место куда устроишься? Курсы какие-нибудь закончишь… Не сошёлся свет клином на этой медицине, раз уж получилось так… А мы с отцом так гордились тобой, сыночек! Ну, ничего… Ой, что ж я всё говорю и говорю… Слово не даю вставить. Не обидела ли тебя?

«А что ты хотел? Терпи! Влез в чужое тело, тебе и «саночки» возить.» Она не заслужила, чтобы ей врали, но в «маске» Серафима я не мог иначе.

- Всё верно, мама. Всё правильно. – отозвался я, наконец, - Какие могут быть обиды? На себя разве… С работой пока не решил. Пробелов много. Сама понимаешь, их не должно быть в моей работе.

    Н-да уж… Говорил-то я красиво. «Пробелов много»… Угу. Каких пробелов? Когда ты в медицине разбираешься так же, как сантехник в потоке Риччи*, ибо его больше заботят иные потоки, те, что можно «потрогать», а после – устранить. Хотя, может, и среди них есть такие уникумы, кто в этих потоках, как рыба в воде, и я зря наговариваю.
Разговоры о моей работе, точнее о бывшей деятельности Серафима, здорово нервировали и были для меня больной темой. Все только и делают, что хотят меня поскорее куда-то пристроить. Я, конечно, и сам сознавал, что не могу и дальше бездельничать, вот только они не понимали, что я на распутье. Читаю медицинскую литературу, всё знакомо и даже будто осязаемо, и я могу резать, шить, чинить и складывать, а как представлю себя со скальпелем в руке, так дрожь берёт и на ум приходит мясник с ножом. Ну, а кто ещё может прийти на ум убийце?

- Долги я твои раздала, так, что беспокоиться не о чем. – она увидела, как краска залила моё лицо, виновато улыбнулась и ласково потрепала меня по плечу, - Ничего… Всё устроится, сынок! Ты, главное, держись, а мы всегда тебе поможем. А остальное – мелочь, дело наживное.

Мои уши горели. Видно, пропил всё, что можно пропить… Стыдно. Последнее время мне постоянно стыдно. Да и раньше, в той жизни меня преследовало это противно скребущее чувство стыда, будто изнутри выскребают последнее. Не знаю, есть ли, что противнее этого… Страх, может? Единственное радует, что я человек не совсем пропащий, когда есть это чувство…так говорят… И что мне с этого? Меня-то ведь нет! Есть другой. И мне стыдно за того, и за этого.

Уходя, мы тепло попрощались и мне показалось, что ушла та болезненная усталость и лицо её на много-много лет помолодело, и в порыве нежности я прижал её к себе, как обнял бы родного человека, и на миг мне почудилось, что это была она, моя мама, всепрощающая и любящая.

* * *
 Домой мы вернулись уже к вечеру. Настя была на работе. Маечка утащила горшок с цветком в детскую и заверила, что будет ухаживать за ним, а когда у цветка родится ребёнок, то посадит его в горшок для кухни. Я читал детям рассказы Осеевой*, и Маечка периодически перебивала меня, делясь своими переживаниями о жадной Вике, что не дала откусить ей яблоко, а она, Маечка, делилась с ней раньше конфетами, о том, что, если бы у неё был кот или собака, она бы ни за что их не променяла, даже на самую красивую куклу, и, когда она вырастет, тоже будет уступать место бабушкам. Затем мы пили чай с булочками и ели котлеты, которые Анна Сергеевна всё-таки засунула в Мишин пакет, хотя мы и отказывались. А потом мы все вместе подбирали наиболее удачные вышивки из Серафиминого альбома, чтобы вставить их в рамочки, которые я купил в «Раю» и искали для них место по всей квартире, повесив в итоге, «как у бабы Ани», в коридоре, напротив входной двери, немного оживив эту бесцветную квартиру.
А после снова читали и, когда они, наконец заснули, я был выжат, как лимон.




* Поток Риччи - система дифференциальных уравнений в частных производных, описывающая деформацию римановой метрики на многообразии. (Доступно объяснить не смогу, ибо я больше сантехник, чем математик. Читаем: Поток Риччи — Википедия)

* Валентина Александровна Осеева (1902-1969) - советская детская писательница, педагог, автор рассказов, повестей, романов и стихотворений.



продолжение следует…