Shenannigans Кн. 5 08 Шотландская вода

Звук на бывшей верфи в Сандерленде прямо впитывает старые кирпичные стены. В сделанном под студию доке ржавчина, старое дерево и ламповый флюс. Неоновых вывесок здесь нет. Студийная кухня шотландской верфи — это место, о котором ничего не знают глянцевые журналы.
По периметру тон-зала усилители Hiwatt и Orange. По центру, на потертом ковре, Ludwig. Над ним *вафельницв. В углу, за *святым граалем, сидит Иэн — he is balancing the track (он сейчас балансирует трек).
— Пол, — Иэн не оборачивается, he is moving the faders (он двигает фейдеры). — Твой Heartfield выдает плотный низ. Но если ты продолжаешь так яростно лупить по четвертой струне, нам приходится вызывать водолазов для бочки.
За его спиной на высоком стуле сидит Сара. В Сандерленде сейчас промозгло, и она кутается в объемный свитер. She is holding a mug of tea (она держит кружку с чаем) и внимательно слушает трек. А еще, когда она подходит к микрофону Neumann U47, её прохладный голос сексапильно ложится на грязный перегруз.
В студии постоянно крутятся люди Иэна. Чуть поодаль у кофейного аппарата стоят две местные девушки, Китти и Хлоя. They are gossiping at the coffee machine (они сплетничают у кофейного аппарата). Они помогают Иэну с архивами и организацией концертов.
— Он играет так, будто за ним гонится вся московская полиция, — тихо замечает Китти.
— Хуже, — отзывается Иэн. — За ним гонится его собственный си минор. Пол, ты сейчас делаешь еще один дубль от второго куплета. Только играй помягче на атаке.
(Умничает).
Краем глаза я замечаю движение: вдоль стены промелькает рыжая девчонка лет семи. Маленькая Мэгги в заношенных джинсах, she is sneaking behind the Marshalls (она крадется за «Маршаллами»), тихо пригибаясь за массивными корпусами усилителей.
Дверь тон-зала приоткрывается, и в щель заглядывает Дуглас — местный сторож верфи, хмурый шотландец в брезентовой куртке.

— Иэн, у тебя мелкая Мэгги не пробегала? Опять утащила со склада коробку с разъемами для своего брата-дегенерата.
Девчонка сильно вжимается в угол между комбиком Orange и стеной, she is freezing with fear (она замирает от страха).
Я делаю шаг назад, будто поправляю шнур, и полностью закрываю её спиной и декой своего «Хартфилда».
— Здесь только мы, мистер Дуглас. Мы как раз дубль пишем, микрофоны ловят любой шорох.
Дуглас обводит взглядом студию, задерживается глазами на мне, потом на Иэне.
— Ладно. Найду — уши оторву.
И закрывает дверь.
Из-за комбика осторожно высовывается рыжий нос. Девчонка переводит дух и тихонько шмыгает. Сара улыбается, качнув головой.
— Держи, техник, — я протягиваю мелкой медиатор. — И сиди тихо.
Мэгги хватает пластиковый треугольник, she is sitting on the cables (она сидит на кабелях), устраиваясь прямо на полу.
— Пол, не отвлекайся, — раздается из мониторов голос Иэна. — Ты сейчас заходишь на второй куплет.
Я ловлю кайф от разговоров с операторами. Они святые. Только они знают как ты смешон. Только у них вся подноготная твоего вокального и другого роста за последние 30 лет.  Я киваю и кладу пальцы на гриф. Мы гоняем дубль. Иэн  останавливает запись.
— Знаешь, в этой вещи сейчас слишком много мужской рефлексии. Ты должен спеть это.
— Я не хочу петь это.
— Пол, перестань, ты должен спеть это, - Сара смотрит то на Иэна, то на меня.
Китти и Хлоя согласно кивают, даже Мэгги смотрит на меня. Сессия сворачивается без дебатов. Иэн полностью выключает пульт и отправляет нас остывать.

«Ты должен спеть это». Боже!

***
Настоящая кухня находится в цокольном этаже пристройки. Это пространство с длинным деревянным столом, тяжелыми чугунными плитами и медной посудой. Здесь сильно пахнет старым кирпичом и углем. Понимая, что сессия стоит из-за моего упрямства, Сара молча закатывает рукава серого свитера. She is cooking now (она сейчас готовит), занимая место у плиты.
Её кулинарный маневр вырубает студийцев сразу. Через час на столе уже дымится густое овощное рагу с репой и сельдереем. Следом Сара достает из духовки огромную форму с традиционным пастушьим пирогом: сочный бараний фарш под румяной корочкой из картофельного пюре с чесноком и розмарином.
Иэн, зашедший на кухню с хмурым видом, застывает у порога. Китти и Хлоя молча двигают тарелки, переводя взгляд с Сары на плиту. Даже Большой Дуглас, привлеченный запахом запеченной баранины, тихо присаживается на край скамьи. Мелкая Мэгги вовсю уминает рагу, сильно пачкая веснушчатые щеки.
— Если ты поешь так же, как твоя женщина готовит, Пол, — Иэн тяжело опускает ложку в тарелку, — то мы записываем альбом тысячелетия.


***
(Past Simple)

Когда пирог исчез, а тарелки отодвинулись, на дубовый стол легло то, ради чего всё это затевалось. Иэн тяжело опустил пузатую зеленую бутылку на дубовый стол. На этикетке красовались буквы, которые я на автомате прочитал вслух, по-американски сглаживая углы.
— Скотч... — буркнул я, протягивая руку к глиняной кружке. — Хороший скотч. Торфом несет за версту.
— Скотч? — переспросил Иэн, и в его голосе прорезался весь этот хмурый сандерлендский апломб. — Архитектор, никогда не говори здесь это слово. «Скотч» — это то, что пьют пижоны в лондонских барах. Для остального мира мы, может, и Scotch. Но на этой верфи мы пьем whisky. Чистое шотландское whisky, без дебильной ирландской или американской буквы «е» в середине.
Он плеснул темную маслянистую жидкость в кружки. По подвалу пополз густой запах медицинского йода и костра.
- Твоя вода жизни пахнет болотом, Иэн, — тихо сказал я, пододвигая к себе кружку. — Но корень я уважаю.
Иэн посмотрел на меня сквозь сигаретный дым. Тяжело, долго. Весь его напускной шотландский апломб куда-то испарился. В глазах звукорежиссера мелькнуло то самое выражение, с которым смотрят на врачей или пророков — смесь страха и глубокого, немого признания. Он ведь тридцать лет писал вокалистов, но такого, как я, видел впервые. Он знал, что я делаю с людьми. Как я выворачиваю их изнанку текстами и музыкой.
— Ты меня уважаешь, Пол, — Иэн глухо стукнул глиняной кружкой о дубовый стол. — Ты нашей Британии столько своей изнанки отдал, сколько ни один из нас не выдержит. Ты же нас всех насквозь видишь, архитектор, на хрен. Каждую трещину в душе, блин. Наш whisky — он ведь как твоя внутренняя анатомия. Старые гэлы не зря звали его Uisge-beatha. Вода жизни, блин. Потому что когда ты каждый день проектируешь чужую боль, тебе нужно что-то, что удержит твою собственную крышу. Ты молодец, сукин ты сын. Знаешь, сколько весит человеческий хлам, когда мы пытаемся превратить его в текст или музыку.
Во внезапном, звенящем значении слов Иэна  испарилось всё дерьмо, которое рушит жизни и разъединяет людей. Политика, войны, визы, акценты, обиды — всё это вдруг оказалось мелкой пылью. С высоты такого катарсиса стало ясно: нет никаких отдельных стран. Есть одна большая, промерзшая, затерянная в темноте космоса деревня под названием The Earth. И все мы — её хмурые, уставшие жители. И у шотландского шахтера, и у питерского инженера в ДНК зашит один и тот же код тоски по теплу. Людям нужно тепло. Любовь. Понимаете? Да понятно, что нужно деление на районы, регионы и страны. Просто те, кто выполняет функцию регулирования такой технологии – работники, а не цари. Вот, что надо понять. И вода жизни помогает это, на хрен, понять.

Это было так просто и так честно, что у меня перехватило дыхание. Границ больше не существовало. Си минор в моей голове перестал быть моей личной драмой. Он принадлежал этой деревне.
Я посмотрел на Иэна сквозь слезящиеся от табачного дыма глаза. Он сидел бледный, тоже поймавший этот общий приход космического очищения.

Мы молча столкнули кружки. Мы на..ярились как следует, и продолжали, пока призрачные отцы обеих земель не вышли из темноты подвала и не сказали нам: «ХВАТИТ!»
По пути к лестнице, в ледяном бетонном переходе между цоколем и жилой пристройкой, я наткнулся на Дугласа. Сторож сидел на перевернутом деревянном ящике из-под кабелей, завернувшись в свой брезентовый плащ, и меланхолично курил вонючую самокрутку. Из его рта вырывались густые клубы пара — коридор не отапливался вообще.
Я остановился, покачиваясь и держась рукой за холодную стену. На меня внезапно накатила глобальная геополитическая скорбь.
— Дуглас, — сказал я, тщательно выговаривая английские слова сквозь торфяной туман в голове. — Объясни мне одну вещь. Вы — великая нация. Вы построили империю, над которой когда-то не заходило солнце. Вы спустили на воду половину мирового флота прямо на этой чертовой реке Уир. Почему, на хрен, у вас в домах нет нормального центрального отопления? Почему вы каждую зиму массово гибли и продолжаете гибнуть в своих постелях от холода, завернувшись в три одеяла и обняв грелку с горячей водой? Это же дегенерация технологии.
Дуглас медленно затянулся, даже не удивившись моему состоянию. Его обветренное лицо в полумраке коридора выглядело как гранитный утес. Он сплюнул на бетон и посмотрел на меня снизу вверх.
— Приятель, — глухо проворчал он с тяжелым *джорди-акцентом. — Ты ни хрена не понимаешь в нашем характере. Центральное отопление — это изобретение изнеженных римлян, которое делает людей слабыми. Если шотландец проснется утром в теплой комнате, он расслабится. Он не захочет идти в ледяной док и клепать обшивку сухогруза. Он начнет думать о высоком, писать стихи и пить чай с сахаром, как эти, как их? Англичане. Нас греет не радиатор под окном, Пол. Нас греет злость на погоду, гордость и чертов whisky. Холод удерживает этот остров от того, чтобы он окончательно не ушел под воду от лени.
— Но люди же мерзнут, Дуглас, — упрямо буркнул я. — Это же просто физически больно.
— Мерзнут, — спокойно согласился он, выпуская очередную струю дыма. — Зато те, кто выживает к весне, способны пережить любой апокалипсис. Даже твой си минор. Иди спать, русский. Твоя комната наверху. Там адский дубак, так что тебе понравится. Почувствуешь себя как дома в своей Сибири.
Я молча кивнул, признавая его суровую портовую правоту, и двинулся дальше по лестнице. Призрачные отцы Англии и России определенно были довольны этим диалогом.
Потом была каморка над доком. За окном в свете портовых *кобр тускло блестели мокрые крыши. С реки тянуло *бункером и забортной водой. В щелях старой кровли слабо свистел тихий северный ветер, было холодно. Я подошел к раковине, открыл кран. Вода бежала ледяная, она возвращала меня в физическое тело, но сознание уже зафиксировало ту, ночную правду. Я плеснул ледяной водой в лицо, выпрямился, посмотрел на себя в мутное зеркало и выдохнул:
— А-а-а!


______________________________

*  Вафельница — профессиональный сленг звукорежиссеров и студийных инженеров. Так называют массивный винтажный студийный микрофон Coles 4038 (производства Великобритании). Свое прозвище инструмент получил из-за специфической плоской прямоугольной формы и перфорированной защитной решетки, визуально напоминающей бытовую вафельницу. Благодаря своей конструкции и ленточному капсюлю, этот микрофон обеспечивает то самое плотное, бархатистое и «темное» аналоговое звучание барабанов (особенно оверхэдов), которое так ценится в британской андеграундной культуре.

* Святой грааль — в данном контексте студийный сленг, обозначающий легендарный аналоговый микшерный пульт Neve (в частности, винтажные серии 8014 или 8078). Эти пульты, собранные вручную в Великобритании в 1970-х годах, ценятся звукорежиссерами по всему миру как высший эталон аналогового звука за их уникальные предусилители и трансформаторы, придающие записи невероятную плотность и теплоту.

* Бункер (запах бункера) — специфический тяжелый запах портовых сооружений, трюмов сухогрузов и закрытых ремонтных доков. Состоит из смеси паров сырой нефти, мазута, дизельного топлива (бункерного топлива), мокрой ржавчины и застоявшейся морской воды.* Джорди (Geordie) — диалект и характерный сильный акцент жителей Северо-Восточной Англии, в частности города Ньюкасл-апон-Тайн и прилегающих территорий у реки Уир (включая Сандерленд). Отличается специфическим произношением гласных, гортанными звуками и использованием старых англо-саксонских слов, из-за чего его с трудом понимают даже жители юга Англии.

* Джорди (Geordie) — диалект и характерный сильный акцент жителей Северо-Восточной Англии, в частности города Ньюкасл-апон-Тайн и прилегающих территорий у реки Уир (включая Сандерленд). Отличается специфическим произношением гласных, гортанными звуками и использованием старых англо-саксонских слов, из-за чего его с трудом понимают даже жители юга Англии.