Незаконченный детектив Одним файлом

                Иван Беликов, писатель, известный в очень узких литературных кругах, решительно надел на голову старую соломенную шляпу и присел к ноутбуку. Час назад он проводил жену Машку и тёщу погостить у школьной подруги, а теперь наслаждался свободой не выносить мусор, не отвечать на глупые вопросы и, может, даже наконец придумать первую строчку нового романа.
               Компьютер, судя по всему, тоже наслаждался свободой, потому что сразу выдал Ивану серию картинок… Писатель поморщился: «Машка опять лазила в ноутбук и даже не потрудилась закрыть…»
               На одной картинке высился крест из необработанного розового гранита со странной треугольной нишей внутри. Даже на фотографии крест казался шершавым, мощным и каким-то не очень правильным, словно изготовленным первобытными людьми. На большом валуне, расположившимся рядом с крестом, выбито: «Крест Христа! Мы, жители местечка К., живя на переломе тысячелетий, просим Тебя, чтоб Ты был с нами так, как был с нашими предками, из поколения в поколение. Оставайся и будь с теми, кто придёт после нас!»

               Иван искренне позавидовал человеку, сумевшему найти такие искренние слова, что зацепили даже его, далёкую от религии, душу.
               «Интересно, как они там живут, в своём местечке, под сенью креста?»

               Писатель сдвинул набекрень соломенную шляпу, подошёл к окну, отодвинул занавеску. Дама в шляпке по-прежнему сидела на лавочке возле подъезда и читала толстую книгу.
               Это было абсолютно неправильно: бабушки, сидящие на лавочках, должны обсуждать прохожих, жаловаться на докторов и здоровье. А эта… Читает! Вчера утром она вообще пила на лавочке кофе. Причём не из стандартного картонного стаканчика, а из крохотной фарфоровой чашки, содержимого которой хватило бы на один нормальный глоток. Незнакомка пила кофе долго, заинтересовано разглядывая стайку орущих подростков, разлёгшуюся под машиной старую рыжую кошку, и даже, подняв глаза, удостоила лёгкой улыбкой Ивана, когда он почти высунулся из окна.

               Иван писал детективы. С точки зрения Машки, это не давало ему права считать себя писателем, но ничего другого делать он не умел. Даже поставить новую прокладку, не говоря уж о том, чтобы заменить текущий кран в ванне. Чтобы разобраться с этими неприятностями, приходилось звать рукастого соседа Жору, а Иван то всю ночь писал, то, развалившись на диване, придумывал очередной сюжет… Правда, его детективы неплохо продавались, но ни жена, ни её мама работой это не считали.
               Иван поправил шляпу и вернулся к компьютеру. Он всегда писал, нацепив на голову доставшийся от деда соломенный артефакт, порыжевший, потрёпанный, с дырой в тулье, что помогало чесать затылок в случае затруднений. Машка смеялась: «Нормальные люди руками или головой работают, на пучок соломы не рассчитывают». Иван, хоть и обижался на жену и даже старался не надевать шляпу при ней, искренне верил: как только он надевал шляпу, на скамейке у дома появлялся невидимый дед, закуривал «Беломор» и, посмеиваясь, бормотал: «Вот ещё история была…»
               Оставалось только записывать, добавляя описания природы, которыми дед постоянно пренебрегал, бесхитростно изрекая: «В лесу дело было».

               «В лесу, значит, — поморщился Иван. — Ну нет… На холме, у подножия которого то ускоряет, то замедляет бег полноводная река, волоча стволы поваленных бурей деревьев… Там, на холме, на скрещении пяти дорог, догорает костёр…»

               В голове зазвучала песня, которую напевала мама, укладывая сына, Ванечку, спать. Мама не вернулась из геологической экспедиции, когда Ване исполнилось шесть. Впрочем, и до этого растили малыша в основном дед с бабушкой. Занятый неотложными мальчишескими делами Иван нечасто вспоминал маму, но песню про «костёр на снегу» не забывал. Твердил про себя, сначала по-детски, картавя и не понимая смысла слов, повзрослев, повторял, когда что-то в жизни не складывалось, и казалось: мама там, наверху, зажигает для него огонёк:
 «…Пускай не трещат дрова
  В ладонях огня,
  Скажи мне, что я права,
  Что ты — за меня…»

               Ивану вдруг захотелось, чтобы рядом с придуманным костром на скрещении дорог оказалась немолодая женщина в длинном тёмном платье в горошек и светлой вязаной шляпке с широкими полями.  Она была из тех редких женщин, которые, не боясь возраста, ценят настоящее и принимают себя такими, какие есть. Ведь только настоящее, оказавшись рядом с придуманным, способно превратить его в реальность.

               «Неудобно ей сидеть у костра-то, — пробурчал дед, незримо пристроившийся к даме на лавочке. — Да и замёрзнет, поди…»
               «Исправим…»
               Иван мысленно посадил даму на складной туристический стульчик, накинул на плечи накидку, подбитую бобровым мехом. Женщина благодарно кивнула, не отрывая глаз от сполохов огня. В них мелькали годы, столетия…

               «Ни дать, ни взять, ведьма. На фэнтези тебя, Иванушка, потянуло?», — ухмыльнулся дед.
               «Наблюдатель, — поправил Иван. — И вообще, дед, что ты командуешь? Сейчас сниму шляпу, и не узнаешь, что дальше было…»
               Дед сконфуженно замолчал, вглядываясь в костёр. Ни он, ни дама в накидке не услышали топота копыт, зато увидели двух всадников, с трудом удерживающих разгорячённых, храпящих от возбуждения вороных коней на вершине холма.
               — Здесь!
               Всадник, одетый в чёрный суконный кунтуш*, подшитый мехом, спешился, стукнул наконечником тяжёлого металлического наджака**, заменявшего и трость, и оружие, по промёрзшей земле:
               — На скрещении пяти дорог, где злая сила сильнее всего лютует, костёл поставим. Чтобы и дух, и плоть защищал…
               Из-под расстёгнутого кунтуша всадника выглядывал чёрный же бархатный жупан***  с высоким стоячим воротом, застёгнутый на дюжину, не менее, серебряных пуговиц.

               «Что он у тебя во всё чёрное, словно в траур одет», — не сдержался дед.
               «В начале семнадцатого века такая мода была, испанцам подражали. Правда, прошла быстро, — пробурчал Иван. — Не мешай».

               И, поглядывая на деда, быстро застучал по клавиатуре ноутбука: крупный нос, чуть презрительный изгиб тонких губ, прикрытых длинными обвислыми усами, холодно прищуренные глаза.  Осанка выдавала во всаднике человека военного, для которого сабля на богатой перевязи с эмалями, как и покрытый серебром наджак, оружие привычное. Голову незнакомца венчала роскошная меховая шапка, украшенная брошью с крупным рубином и пером страуса.

               — Сделаю, пан воевода, — склонил голову спутник. — Сами знаете, науке этой не обучен, да с сыном вашим по Европе поездил, видел… Хитрость не велика.
               — Берёшься? — владелец местечка смерил спутника взглядом с головы до ног. — Ну, коли сделаешь, щеголять тебе в расшитом жупане и кунтуше, подбитом собольим мехом.
               — И в драных сапогах, — усмехнулся собеседник.
               — И на сапоги наскребём, — хрипло засмеялся будущий фундатор****  костёла Св. Иоанна Крестителя.

               Прошло три года.
               В 1606 году на Рыночной площади небольшого местечка, принадлежащего воеводе браславскому, Яну Рудомине-Дусяцкому, появился костёл-крепость.
               Его создатель, оставшийся безвестным, скупо наделил своё творение смесью элементов готики, ренессанса и барокко, но более, со знанием дела, позаботился об обороне храма: верхние ярусы двух цилиндрических башен, окаймляющих фасад, служили для стрельбы на дальнее расстояние, нижние ярусы позволяли обороняющимся охранять подступы к храму и контролировать вход.

               В 1610 году в костёле появился сделанный в Кракове список с иконы Матери Божией Ченстоховской.

               «Вань, — не выдержал дед, — детектив-то когда начнётся?»
               «Ишь, нетерпеливый какой, — засмеялся внук. — Скоро. Вот завтра с утра и приступим…»

*   кунтуш - верхняя мужская одежда в виде кафтана с широкими откидными рукавами.
**  наджак - посох-рукоять со стальным наконечником, имеющим с одной стороны острый клюв-пробойник, с другой — плоскую поверхность. Использовались в XV—XVII веках для пробивания доспехов.
*** жупан - старинный шляхетский костюм, род сюртука, часто надеваемый под кунтуш;
****фундатор - человек, который выделил средства на строительство, ремонт или украшение храма, монастыря.

2

               Утро началось с телефонного звонка.
               — Ванечка, — защебетала жена, — я так соскучилась. Когда ты уже наконец приедешь?
               Иван нахмурился. На его памяти последний раз Машка так щебетала, когда надо было написать за неё сочинение на выпускном экзамене по литературе.

               — Колись. Что случилось?
               — Василиса пропала, — раздались всхлипывания. — У тёти Зои прихватило сердце, её отвезли в больницу. Она доверила Василису нам с мамой, а теперь её нигде нет…
               — Кого нет? — почесал затылок Иван.
               — Васьки! — закричали в трубку. — Тётя Зоя его подобрала возле костёла. Думала, что он кот, а оказалось – Василиса… Вань, у неё второй инфаркт случится…
               — У Василисы второй инфаркт?
               — Балда! — расстроенная Машка не подбирала выражения. — У тёти Зои, конечно. У неё кроме нас и этой котяры никого нет.

               — Еду, — буркнул Иван, подумав, что детектив может и подождать, а Машку с мамой, поехавших навестить школьную подругу тёщи надо выручать.
               «Угораздило же их…»
               С этой мыслью Иван выглянул в окно и с удивлением заметил на лавочке деда.
               «Ты-то чего явился? Я вроде шляпу не надевал, некогда мне…»
               «Подумаешь, не надевал он… Можно подумать, мне кроме тебя и приходить не к кому, — дед сконфуженно отвёл прищуренные глаза. — Давай писать детектив, а?»
               «Не могу, Машке помочь надо.»
               «И пожалуйста, — рассердился старик. — Я вообще, не к тебе, а к женщине шёл, которая тут, на лавочке, кофе пила. Только нет её почему-то…»
               «Ну, подожди, — великодушно разрешил Иван и поспешил к машине. — Вечером поговорим…»
 

               Вдоль дороги чинно выстроились багровые стволы сосен, мелькали поросшие камышом озёра со стайками уток, деревянные домишки с кустами цветущей гортензии в палисадниках.
               Но чем ближе к агрогородку, в котором Ивана ждали жена с тёщей, тем чаще на асфальте попадались сломанные ветки деревьев, в полях – длинные полосы согнутой ветром и дождём, полёгшей на землю ржи...
               На подъезде к местечку дорогу преградило рухнувшее дерево.
               Иван мысленно выругался, остановил машину и направился к усатому пожилому мужчине в шляпе, очень похожей на тот раритет, который хранился у Ивана.     Дедок восседал на табуретке рядом с изрезанным трещинами стволом, на обломанной ветке дерева трепетал клочок бумаги с надписью: «Купляйце сваё!», а на складном столике громоздились банки и бутылки.
               — Что тут у вас стряслось?
               — Да видишь, сынок, ураган пронёсся, — старик пригладил пышные, отвислые усы. — Небольшой такой, как заказывали. А тебе, милый, может, надо чего? Не сомневайся, всё есть…
               Для убедительности мужчина подтолкнул стоящую у ног сумку, раздался призывный перезвон…
               — Спасибо, — покачал головой Иван. — В дороге-то…
               — Зачем в дороге? К жене приедешь – медком угостишь, да жизнь подсластишь, а тесть и от маленькой горькой не откажется…
               — У меня только тёща…
               — Сочувствую. Тогда бери две банки мёда, и бутылочку для себя. Своё же!
               — Уговорил.
               Иван достал кошелёк, чтобы расплатиться.
               — Спасателей-то хоть вызвали, чтобы дерево убрали? Как к агрогородку проехать?
               — Как проехать, я тебе подскажу. Немного по лесу, потом на гравийку выедешь, там уж и рукой подать. А со спасателями – погодить надо. Вон, с той стороны, видишь? Фордик старый. Там дочка с ухажёром своим. Мальца нам со старухой бросила, решила в город податься. Петровна-то, старуха моя, упала перед Маткой Божьей Ченстоховской, да взмолилась, чтоб задержала дочь, вразумила... Вот, она задержала… А я, значит, сижу, жду: образумит ли…
               — Сомневаешься, значит? — усмехнулся Иван.
               Старик снял шляпу, почесал лысую голову:
               — Я тебе так скажу: батяня мой безбожником был, я весь в него, но в Матерь Божию верую. Вопрос во времени: хотелось бы, чтобы Ксюша сейчас образумилась, а не когда малец вырастет, да забудет, что у него мать была.

               Старик вытащил из кармана замызганных спортивных брюк обрывок бумаги, огрызок карандаша:
               — Смотри, проще простого: вот дорога на Поставы, вот на Годутишки, ну, и ещё три помельче, прямо к бывшей Рыночной площади и подъедешь…
               — Надо же! Перекрёсток пяти дорог, — удивлённо пробормотал писатель.
               — Магазина там нет, — качнул головой старик, — а что есть – сам увидишь.


               Через полчаса Иван остановил машину перед высеченным из гранитного камня-валуна крестом, который уже видел на фотографии в интернете. В жизни крест оказался огромным, высотой более двух метров, а прямо за крестом высился не то замок, не то крепость... Две белые башни с чашеобразными бойницами, ядра, вмурованные в стены, четыре плоские арочные ниши над входом… И лишь кресты над башнями и над главным входом определяли предназначение сооружения.
               Иван встряхнул длинными русыми волосами, зажмурился, опять открыл глаза: видение не исчезло. Именно таким он мысленно увидел вчера творение неизвестного зодчего, сподвижника Яна Рудомина-Дусяцкого.

               «А я что тебе говорил?» — раздался самодовольный смешок.
               «Дед!» — ахнул Иван. — Ты здесь откуда взялся?»
               «Здрасьте, ты, можно сказать, на родину моих дедов собрался, а я на лавочке сидеть должен? Да и с братом меньшим, не припомню, то ли троюродным, то ли двоюродным повидаться охота…»
               «Повидался?» — припомнил Иван старика у рухнувшего дерева.
               «Может, ещё свидимся», — уклончиво ответил дед. — Ты поспешай. Тебя встречают.»

               В бревенчатом доме справа от костёла распахнулась дверь, на крыльце появилась Машка.
               Иван полюбовался застывшим на коньке крыши аистом: какой мастер такое чудо сработал! Потянулся за смартфоном, но аист, оказавшийся живым, расправил крылья и взлетел, а жена замахала руками, запричитала:
               — Нет, не фотографируй! Я макияж не делала…
               Прижалась к плечу Ивана, заплакала:
               — Ванечка, мы уже все кусты облазили, всё, что могли осмотрели.
               — Явки, контакты? — попытался пошутить знаток детективов.
               — В порочащих связях не замечена, — сквозь слёзы улыбнулась жена. — Она в основном на подоконнике лежала, ну, разве что к соседям заглядывала, её внук соседский подкармливал. Тётя Зоя Василису на диете держала, чтоб ожирения не было, а Павлик ей то рыбки даст, то кусок булочки от своей оторвёт…

               Хлопнула калитка, в палисадник вбежала растрёпанная молодая женщина:
               — Тёть Маша, Павла моего у вас нет?
               — С утра не видели.
               — Матка Боска! — женщина размашисто перекрестилась. — За что мне такое! Ну, ошиблась, с кем не бывает, так одумалась же, вернулась… А сыночек пропал…
               — Как пропал? — одновременно переспросили Иван с женой.
               — Так! — зарыдала пришедшая. — Мама пошла молиться к иконе, вернулась, а Павлика нет. И никто его не видел… Я весь городок обегала, везде, где он быть мог…
               — На речке? — предположил писатель, вспомнив вчерашний костёр на холме, у подножия которого шумела полноводная река.
               Машка с молодой женщиной грустно усмехнулись:
               —  Была речка, да вышла. Нынче её воробей вброд переходит…
               — А откуда рыба, которой он Василису подкармливал?
               — Откуда же… Магазин у нас полгода как не работает, продавщица болеет. А рыбу, мороженую, автолавка привозит.

               Со стороны костёла донеслись звуки органа.
               — Служба? — понимающе спросил Иван.
               — Да нет, рано…

3

               Бежим, — вскинулась мама Павлика, услышав орган. — Матка Боска зовёт.
               Теряя шлёпанцы, женщина побежала к костёлу. Иван с женой, переглянувшись, последовали за ней, подобрав по дороге утерянную обувь.

               За открытыми дверями костёла виднелись ряды скамеек для прихожан, а сверху лился девичий голос:
«Господи мой Боже,
        зеленоглазый мой…»

               «Зеленоглазый» прозвучало так пронзительно-нежно, что, едва войдя в костёл, Иван тут же обернулся и стал глазами искать на хорах поющую.
«Пока Земля еще вертится,
        и это ей странно самой,
 пока ей еще хватает
        времени и огня…»
               За органом, украшенным скульптурами и тонкой золочёной резьбой, никого не было видно. Музыка, наполнившая храм, казалось, раздавалась сама по себе, заставляя трепетать сердца.

               Мама Павлика, упавшая на колени при самом входе в храм, непрестанно осеняя себя крестом и низко кланяясь, двигалась к алтарю, за ней, держа в одной руке шлёпанцы, а другой растерянно и неумело крестясь, по красной ковровой дорожке шла Машка.
               На приступке перед алтарём, обхватив руками голые колени, и опустив на них голову с длинными чёрными волосами, сидел парнишка. 
               Зазвучали последние аккорды песни:
«…дай же ты всем понемногу...
        И не забудь про меня.»

               Мальчик поднял голову, тихо сказал: «Павлик в крипте. Не бойтесь, не замёрз, он в моей куртке…»

               — Крипто… валюта? — не понял Иван.
               — Валюта – было бы хорошо, — слабо усмехнулся мальчик. — Нет, крипта – усыпальница бывших владельцев местечка…  Там, под часовней, — он кивнул на маленькую тяжёлую дверь в стене.
               — Матка Боска!
               Молодая женщина кинулась в приоткрытую дверь, за ней побежала Машка с криком:
               — Ксения, обуйтесь!
               Спустя несколько минут за женщинами последовал Иван.

               В крипте было холодно. Маленькие окна на уровне земли лишь слегка освещали большое помещение со сводчатым потолком и вмурованные в обшарпанные стены памятные таблички, прикрывающие погребальные ниши.
               В дальнем от лестницы углу громоздилась куча больших и маленьких коробок, на которых, подложив ладошку под щёку и посапывая, спал закутанный в тёплую куртку пятилетний малыш.
               Мальчик не проснулся, даже когда плачущая мама взяла его на руки, целуя, прижала к себе.

               Подниматься из усыпальницы по крутой каменной лестнице оказалось гораздо труднее чем спускаться. Ивану пришлось поддерживать Оксану, которую обнял ручонками за шею, а на плечо положил головку спящий Павлик.
               Увидев взрослых с малышом, парнишка, сидящий на приступке, сбивчиво заговорил:
               — Я не виноват. Павлик в окно увидел, что Василиса ваша через дорогу бежит. Он за кошкой, хотел поймать, домой вернуть, а она от него сначала в костёл, потом в крипту. Там и днём-то темно, а тут ещё ураган начался, дверь захлопнулась… Она же тяжёлая. Я пришёл, слышу плачет… Только я никак не мог его домой отвести, у меня было дело… А потом он заснул…

               — Да уж, очень важное дело! — перебила подростка неслышно подошедшая рыжеволосая девчонка – тростиночка. Худые длинные ноги обтянуты джинсами, длинные пальцы рук сжимают молитвенник.
               — Янка! — вскинулся парнишка. — Я сразу понял, что это ты играла на органе.
               — Ты замечательно играла и пела. Но разве можно: исполнять в храме Окуджаву? — удивился Иван.
               — Святой отец благословил на исполнение, — отмахнулась тростиночка. — Я слышала, Радислав, как приезжий уговаривал тебя украсть Икону Божьей Матери. Он ради неё и приехал сюда, совсем не из какой-то любви…
               — Яна! — ахнула Машка. — Как ты можешь?!
               — Я правду говорю, — жёстко отрезала девочка. — Как он мог?! Ради денег!
               — Что ты знаешь о деньгах? — почти закричал Радислав. — У тебя они всегда есть, и ладно. А у меня мама полгода болеет, нужна операция. Её на очередь поставили, но очередь двигается медленно… Потому, что платные операции – вне очереди…
               Подросток опустил голову. Длинные чёрные волосы упали на глаза, закрыв лицо.

               — Где икона-то? — прерывал общее молчание Иван.
               Ксения и Яна одновременно показали в сторону центрального двух ярусного алтаря.
               В нишах между колоннами из розового мрамора – деревянные скульптуры апостолов Петра и Павла, в верхнем ярусе обрамлённая позолоченной резьбой икона Иоана Крестителя, венчает алтарь Всемогущий Владыка, бог Саваоф.
А в центре… В свете золотых лучей Божья Матерь с ребёнком на руках. Нижнюю часть иконы прикрывает изображение не то святого с нимбом, не то божьего духа. Яна нажала на кнопку сбоку алтаря, и разрисованная панель медленно опустилась, полностью открывая икону…
               Радислав тихо обратился к девочке:
               — Ты заиграла, и я не смог, — поднял глаза, обвёл взглядом храм. — Да я бы всё равно не смог. Мама меня не простила бы. Я только посмотреть хотел…

               Иван подошёл ближе к иконе, повернулся назад и вздрогнул: Ксения, с проснувшимся Павликом на руках, удлинённым овалом лица, дугообразными бровями, тонким прямым носом, маленьким ртом, почти повторила лик Божьей Матери.
               Иван попытался потянуться, дотронуться до иконы, но резко отдёрнул руку, повернулся к мальчику:
               — Здесь порезы на лице… Твоя работа?
               — Нет, шрамы нарисованы. А вообще, это раньше. В пятнадцатом веке воры пытались похитить Икону Божией Матери из монастыря в Ченстохове. Один бандит бросил святой образ на землю, и тот распался на три части, другой ударил по лику Богородицы саблей, оставив шрамы. Первого тут же разорвало на части, у второго отсохла рука… С тех пор на всех списках на ликах Божьей Матери Ченстоховской – шрамы. Так рассказывал Святой Отец, — вздохнула Яна.

               — Сколько операция для мамы стоит?
               Услышав ответ, Иван хотел присвистнуть, но вовремя вспомнил, что они в костёле. Опустил руку на голову Радислава:
               — Не горюй, что-нибудь придумаем.

               — Мама, — окончательно проснувшийся Павлик потребовал, чтобы его опустили на пол и потянул маму за руку. — Пойдём в крипту. Там Васька.

4

               — Конечно, пойдём искать нашу Василису-путешественницу, тоже, наверное, грозы испугалась, — Машка взяла Павлика за руку. — Ксюша, а зачем вы так икону прячете?
               — От плохих людей, — Ксения перекрестилась и низко поклонилась иконе. — Мама рассказывала: в девяностых годах нашлись нелюди, попытались украсть из костёла икону Божьей Матери. Да не далась она им в руки, только ризу*  серебряную забрали. Вот, теперь бережём. Про кнопку лишь свои знают.
               — Этот дядька, что приезжал к вам, про неё тоже знал, — буркнул Радислав.
               — Матка Боска! Я же сама и показала ему, — закрыла лицо руками Ксения.

               — Не надо, всё прошло, — Машка свободной рукой взяла молодую женщину и потянула в крипту. — Ваня, ты с нами?
               — Я догоню.

               Иван уже несколько минут обеспокоенно наблюдал, как никому невидимый дед топчется сбоку от центрального алтаря, машет руками и делает страшные глаза.

               — Неугомонный ты мой, — не разжимая губ прошипел писатель, приближаясь к деду. — В костёле-то что забыл?
               — Не забыл, а нашёл, — поправил внука необидчивый дед. — Знак здесь, Ваня. Надевай шляпу, детектив писать будем.
               — Может, сначала домой вернёмся? Или прямо тут, в костёле садиться? — усмехнулся Иван.
               — Ты не смейся, запоминай, — нахмурился старик. — Видишь, икона на стене… Знаешь, как называется?
               — «Христос и сирота», художник Альфред Ромер. Табличка висит, для грамотных.
               — Вот! — дед поднял жёлтый заскорузлый палец. — А знаешь ли ты, моё грамотный внук, что в нашей стране всего две картины этого художника, перед одной из них мы сейчас стоим. И это что? Знак! Не мог Христос сироту нищего не пожалеть, да про то, где богатство лежит не поведать. Вот и нам с тобой подсказывает: давным-давно клад тот в подземном ходе спрятан…
               — Ну, ты и фантазёр! Надо же, клад в подземном ходе…
               Иван нечаянно произнёс последнюю фразу вслух и оглянулся: не слышит ли кто, как он сам с собой разговаривает. Что-то уж слишком распахнули и без того большие глаза апостолы Петр и Павел, стоящие в центральном алтаре. Даже вроде подались немного вперёд, чтобы лучше слышать.

               — Подземный ход есть, ведёт в соседний монастырь, только его ещё в прошлом веке заложили, — сообщил Радислав.
               Они с Янкой, держась за руки, направились к выходу, но из крипты донеслись женские возгласы…

               Иван ещё раз взглянул на статуи деревянных апостолов. Безвестный мастер придал им черты соседей: у Петра оттопырены уши точь-в-точь, как у старика, продававшего мёд с самогоном возле поваленного дерева, а у Павла приоткрыт рот, словно у деда, собирающегося изречь очередную мысль.
               — Потом, дед, — отмахнулся Иван и поспешил за Радиславом и Янкой.

               Ксения с Машкой, присев на корточки, возились в углу крипты.
— Одеяло подкладывай, — командовала Машка. — Павел, а ты малыша чуть приподними, только аккуратно, тебе Васька доверит…
               — Что здесь у вас?
               — Прикинь, — распрямилась Машка, — оказывается, порочащие связи всё-таки были… Родил Васька… Прошу прощения, Василиса…

               В картонной коробке на неизвестно откуда взявшемся одеяльце жалобно мяукала ещё не понявшая, что с ней произошло, пушистая серая кошка, а несколько крохотных комочков беспомощно тыкались ей в живот…
               — Первый раз-то страшно, наверное, — с понимаем вздохнула Янка, и все, кроме Радислава, рассмеялись.
               — Яна хочет ветеринаром быть, — горячо защитил подругу мальчик.
               — Я думал, ты музыкантом будешь, — удивился Иван.
               — Нет. Мне бывает так жалко животных… Они же не могут пожаловаться, сказать, что болит. А музыка… — девочка улыбнулась. — Это праздник. Праздники каждый день не бывают.

               — Ладно, поеду, — вздохнул Иван. — Праздники действительно каждый день не бывают. Работать надо.
               Машка привстала на цыпочки, обняла мужа, тихонько шепнула:
               — Мы ведь возьмём одного котёнка, правда?
               — Ты у меня сама как котёнок, — рассмеялся растроганный автор детективов, целуя жену.


               Как ни спешили, пришлось задержаться: взять историю болезни мамы Радислава, уточнить, кто ставил диагноз, дождаться, пока тёща с Петровной испекут пирожки с яблоками. Без пирожков Машка не отпускала.
               Тут и сумерки начали сгущаться. Вдали, за соснами лениво опускалось солнце, розовел небосвод, удлинялись тени…
               Едва проехали ложе речушки, поросшей камышом, как дед занервничал, стал просить остановить машину.
               — А как же детектив? — посмеялся Иван. — Сам торопил.
               — Да успеем, — отмахнулся дед. — Что там писать? Всё ясно: во время любых войн, а сколько их на этой земле побывало, (видел небось, даже ядра в стены костёла замурованы), народ, что побогаче, нёс свои сбережения либо монахам, либо священникам. Надеялись, святое место защитит… Тут ты ужасы поднапустишь: летучие мыши в подземелье, покойники, бряцанье цепей… Вот и клад… Ну, там ещё святые мощи добавишь… Правда, Вань, давай остановимся. Смотри: костры горят.

               Полузасохший ручеек вдруг превратился в полноводную речку, по которой не торопясь плыли то брёвна, то целые плоты, перегоняемые до самой Вилии. А на холме, вознёсшемся над рекой, действительно горели костры.

               «Скажи мне, что я права, что ты за меня», — некстати вспомнил Иван.
 
               Возле одного костра дед обнимался со стариком, продававшим мёд с самогоном:
               — А я ведь так и не сказал Ксюше: задержала полиция её ухажёра. Он у них, оказывается, в розыске числился, — сокрушался старик. — Или сказать? Как думаешь?
               — Я в таких делах не советчик, — вздыхал дед.
               — Ну да, ты и раньше-то, при жизни, в любви не силён был. Петровна моя девчонкой как по тебе сохла, но ты гордый был, не замечал… Не поверит она мне, что вживую тебя увидеть довелось, — причитал старик.
               — А ты и не говори, — грустно советовал дед. — Что старое бередить… Сейчас-то ты у неё есть…

               — Дед, — удивился Иван, — он что, тебя видит?
               — Так ведь родная кровь, Ванюша, брат меньшой, как не увидеть… Ты иди, Вань, мы по маленькой пригубим, а тебе незачем…

               Возле другого костра Машка горячо утешала Ксению:
               — Плюнь и забудь. Он что, небось, жениться обещал?
               — Нет, — крохотным вышитым платочком вытирала глаза и нос Ксюша. — Говорил, в Париж поедем…
               — Ой, Ксюха… Вот дался нам, бабам, этот Париж. Что в нём хорошего-то? Такие же мужики как наши: только с тросточками. Ты для жизни ищи, чтоб кран починить умел. А в Париж тебя Павлик свозит. Когда-нибудь… — печально закончила Машка.

               У третьего костра беседовали Дама в шляпке с книгой и чашечкой кофе в руках, безымянный строитель храма и Ян Рудомина-Дусяцкий. Воевода снял меховую шапку со страусиным пером, пригладил усы:
               — А хороша молодая панна… Хоть и не ведает, что из наших, старожитных, шляхецких…
               Строитель храма встретился глазами с Дамой, усмехнулся:
               — Он так о всех молоденьких девушках грезит. Не понимает: истинную красоту сооружения ли, женщины раскрывает лишь возраст.
               Взял из рук дамы книгу, пролистал несколько страниц, нараспев прочитал:
«Ночной комар, как офицер гусарский, тонок,
    и женщина какая-то стоит,
    прижав к груди стихов каких-то томик,
    и на колени падает старик…»
               Усмехнулся:
— Не доводилось встречаться с поэтом, но, право, хорошо пишет.

               — Это Окуджава, — сказала Дама и продолжила:
«…И музыки стремительное тело
плывет, кричит неведомо кому:
"Куда вы все?! Да разве в этом дело?!"
А в чем оно? Зачем оно? К чему?!!»

               — Вот черт, как ничего еще не надоело! — закончил зодчий и улыбнулся. — Как угадал-то?


               Когда подъехали к дому, на лавочке никто не сидел, только лежала забытая книжка. Дед не поленился, подошёл посмотреть.
               — Окуджава? — с любопытством спросил Иван.
               — Нет, — покачал головой дед и прочитал первую фразу. — Храм поставили на скрещении пяти дорог… Там, где стоял каменный крест, высеченный из розового гранита, а при дороге лежал огромный валун…

* Риза — накладное украшение на икону из металла, чаще всего драгоценного, или ткани, украшенной шитьем, жемчугом и самоцветами.