Два билета в Тулузу. Глава 39 Посольство

1

Санитарки и медсестры онкоцентра прозвали мою палату ambassade («посольство») и объяснили, что только ко мне каждый день ходят толпы самого разнообразного народа со всех уголков мира. И это правда!

В пятницу мы затеяли ужин-коктейль: друзья из Лилля прислали паштет, Фатим-Зухра приготовила очень вкусные острые тефтельки, ребята притащили слабосоленую семгу, фуа-гра, овощи, фрукты, соки. Дамиан все это ловко нарезал и разложил на столике на колесах, и начался фуршет. Всего вместе со мной нас было семеро, но при этом — шесть разных национальностей.

Самое смешное, что медсестры еще не знают, что в девичьем кругу «посольство» легко трансформируется в маникюрный бар.

2

Помимо врачей и медсестёр, в больнице обитает ещё один персонаж — робот. Это устройство, похожее на пюпитр на колёсиках, утром и вечером въезжает в палату под присмотром медсестры и измеряет давление, пульс, температуру и записывает показания. Забавно то, что робот издаёт очень смешные звуки: например, когда он въезжает в палату, он поёт короткую вопросительную трель, я не могу её воспроизвести, но похоже на «какделаааааа?».

После подключения датчиков устройство снова исполняет короткую музыкальную фразу, похожую на alors? (итак?). Затем робот долго пыхтит, снимая показания — в буквальном смысле, так как при измерении кровяного давления воздух сначала накачивается в «рукав», а потом серией неглубоких выдохов спускается.

И наконец (видимо, радуясь, что пульс и давление у тебя ещё есть) робот издаёт победную трель и выезжает из комнаты, увлекая за собой медработника, подобно тому, как собака, обнюхав дерево, резко натягивает поводок и тащит за собой хозяина.

3

Сегодня я спросила у медбрата, сопровождавшего робота:
— А что происходит, если у человека не прощупывается пульс? Играет ли в таких случаях ваш аппарат похоронный марш?

Медбрат как-то странно посмотрел на меня и, пятясь, вышел из комнаты, чуть не наступив на победно поющий аппарат.

4

Года полтора назад у меня был очень короткий и нелепый роман с мальчиком из Мексики, это даже был не роман, а такой «фестиваль молодёжи и студентов» — обмен в рамках познания мира. Мне было интересно с ним, потому что я никогда не общалась до этого с латиноамериканцами, ну и ему со мной, наверное, по той же причине. Он жил с француженкой, я об этом знала, и всё это было нереально глупо, но — что сделано, то сделано.

Потом я снова сошлась с Никитой, надолго уехала в Москву, а вернувшись слышала, что Кристиан вернулся в Мексику, причём его француженка, как декабристка, поехала за ним. Прошлой осенью выяснилось, что Кристиан снова «в городе», но якобы с француженкой расстался, и она в одиночку ходит на занятия танго, а он был замечен на латинских дискотеках в активном поиске. Мне даже иногда приходили СМС-ки и ночные звонки со скрытых номеров, и по обращению «Наташа» я догадывалась, что это он, так как для остальных людей здесь я «Наталья». Я не отвечала — что отвечать?

И вот вчера — субботний вечер, и Кристиан, видимо, отчаявшись как-то устроить свою сексуальную жизнь после возвращения в Тулузу, написал мне с открытого номера и спросил, как дела.

Сначала я хотела не говорить, что я в больнице, но это бы привело к куче бесполезного обмена без результатов, и я решила не тратить время и кратко написала, что и как. Я представила себе бедного парня: очень хочется секса, но не с кем, субботний вечер, закидывает удочки — и тут не просто облом, а такой дурацкий облом: надо сочувствовать, проявлять внимание. Мне стало даже немного жалко его.

К чести Кристиана, он сумел сжать в кулак то, что у него было напряжено, и даже написал мне: «Можно я зайду тебя навестить?». Самым смешным и нелепым будет, если он действительно зайдет.

5

Хотя нет, самым смешным и грустным является ощущение времени. В 15 лет такие клубки отношений казались захватывающими: задерживаешь дыхание, ныряешь в человека и не знаешь, чем кончится. Потом собираешь себя по кусочкам и плачешь на кухне. Потом опять.

В 25 — примерно представляешь себе, чем кончится, но всё равно ныряешь, но так уже аккуратненько ныряешь — между работой и спортклубом. Со страховочкой.

В 35 уже неинтересно даже к воде подходить, а хочется того, от чего в 15 лет ты бежал сломя голову, — стабильных и глубоких отношений. А если их нет, винить некого, кроме себя.

6

Зато, благодаря СМС Кристиана, мы с финской подружкой Лееной сформулировали ещё одно смешное выражение: «fucking environment» и «non-fucking environment». В частности, больничная палата в онкоцентре без сомнений была отнесена мною к «non-fucking environment». Хотя Леена сомневалась.

7

Когда я попросила Никиту приехать, он воскликнул:
— А как же я объясню своей девушке, что поехал к тебе?!

8
 
Я же в последние недели размышляла о ровно противоположном вопросе: а как ты объясняешь своей девушке, и прежде всего самому себе, что ты не поехал ко мне?

9

Вообще, как вот он обнимает свою девушку, делает с ней всё, что необходимо, потом утром поднимается, принимает душ, одевается, смотрит в зеркало, встречается глазами с самим собой — и?

Что происходит в этот момент?

Когда он видит себя, красивого, успешного, скоро выборы, у него все шансы снова получить депутатский значок, в ежедневнике много дел? Он модно одет, возможно, в одну из рубашек, подаренных мной, — ну а что такого, не выбрасывать же их теперь?

Но как происходит вот этот синтез в голове, когда он думает обо мне — между жизнью и смертью, в чужой стране, с капельницами, мрачными диагнозами, неопределёнными перспективами и просьбой приехать — и потом сразу о девушке, депутатском значке, галстуке и зимней резине?

Или синтеза не происходит?

10

Просто нет меня и нет моей просьбы: «Пожалуйста, приедь ко мне»?
Или «я подумаю об этом позже»?

11

Но если позже — то когда? Когда диагноз поставят, пройдёт первая химия, кто-то другой вытрет мне слёзы, подоткнёт одеяло и доведёт до туалета? Или когда уже вообще ничего не будет, кроме памятника и ограды? И как он будет продолжать жить тогда, одеваться, смотреться в зеркало, выходить из дома, садиться в машину и ехать по улицам, на которых он больше никогда меня не встретит?

12

Я раньше билась над вопросом «почему». Сейчас я смотрю на Никиту как на какое-то экзотическое животное и думаю исключительно о том, «как». Как ему это удаётся. Жить и не испытывать тошноты от самого себя.

13

Я подумала ещё раз об этом сегодня утром, прочитав СМС от Кристиана: «Можно я к тебе зайду?». От Кристиана, который встречался со мной один грёбаный раз и который написал мне просто потому, что ему не с кем было скоротать суббетний вечер в чужом заснеженном городе. Даже дурацкий Кристиан написал мне это смс, хотя мне даже в голову не пришло бы просить его зайти ко мне!


А человек, которому я сказала: «Пожалуйста, приедь ко мне», который недавно потерял маму от рака, который ехал ко мне за тридевять земель, когда ему было очень плохо, для которого я делала всё, который называл меня «родненькая» и говорил: «Ты самый близкий человек», — он ко мне не едет и даже не звонит.

14

И меня волнует не то, что он не звонит, потому что нашлись люди, которые мне помогают. Меня волнует уже теперь не «почему» он не звонит, так как я, видимо, никогда этого не смогу понять, как не может европейский человек понять африканского людоеда. Меня волнует «как» — как он живёт сейчас и как он будет жить дальше.

15

В общем, всё это патетика и жалость к себе, и чем больше её гонять, тем меньше шансов пережить химию и выкарабкаться. Но дурацкий СМС от Кристиана «можно я к тебе зайду?» заставил меня снова в это погрузиться.

16

Сегодня к полуночи я поняла, что ни один здоровый человек не может функционировать в режиме, в котором я нахожусь — неделя здесь пролетает как один день. Я чувствую огромную физическую усталость от химиотерапии, но сильнее всего устаю от информации, движения и суматохи. Каждые пять минут раздаётся стук, и в мою палату кто-то входит — я не могу остаться одна и сосредоточиться ни утром, ни вечером. Здесь никогда не бывает «тихого часа», иногда я даже не успеваю помолиться. За проведённые здесь две недели я так и не продвинулась в переводе, не прочла ни один акафист, ни разу не открыла начатую книгу, не просмотрела взятый у подруги журнал, не работала над дисером, не ответила на кучу имейлов и даже свои сегодняшние имейлы прочитала по диагонали. Как так получается?

17

Заходит медсестра. Расспрашивает меня про самочувствие и боли, раскладывает таблетки, в сто тридцатый раз рассказывает мне, как именно их принимать. Мне приносят обед. Я пытаюсь ответить на пропущенные вызовы, одновременно ковыряя вилкой в тарелке. Часто в обеденный перерыв ко мне забегает кто-то из коллег. Сегодня приезжала девушка из храма, с которой мы давно не виделись.

18

Я выхожу в коридор в поисках психолога, но натыкаюсь на «католическую миссию». С первого дня своего появления в госпитале я объясняла заведующему отделением, что я не католичка, тем не менее католики приходят ко мне три раза в неделю: познакомиться, спросить, как моё самочувствие, передать привет от общины и сказать, что за меня молятся, а также сообщить, что они пришли и если вдруг мне захочется поговорить — они рядом.

Уверения, что я православная, что ко мне приходит священник, что в выходные меня возят в храм и что я не могу и не буду причащаться вместе с ними, не действуют. Они заходят ко мне три раза в неделю и не уходят из палаты, пока я не встаю с кровати и не начинаю двигаться им навстречу, оттесняя их к двери.

19

Наконец находится психолог. Оказывается, она пришла только чтобы сказать мне, что она сегодня не может, завтра тоже и не может вообще никогда. Ну и слава богу. Переведём дух.

Нет! В палату снова стучат — входит заступивший на смену медбрат, поприветствовать меня и спросить, как я себя чувствую. Звонит телефон. Одновременно в дверь стучат. Несмотря на отсутствие ответа «войдите», в палату входит мужчина в медицинском халате и мнётся у двери. Я отрываюсь от телефона.
— Я из Красного Креста, принёс книги. Вам нужны книги?
— Нет, спасибо.

Обиженный мужчина уходит.

20

Стук в дверь — это вернулся массажист, я прерываю разговор и ложусь в постель (наконец я могу немного полежать), но постоянно звонит телефон, а на автоответчике восемь непрослушанных сообщений. Массажист уходит, вслед за ним санитары приносят полдник. Я прошу кофе, хотя хочу какао, просто потому что я уже ничего не соображаю. Спустя некоторое время они снова приходят «забрать поднос», тут же появляется медсестра сделать укол. Заглядывает волонтёр, который посещает больных — я объясняла руководству госпиталя, что у меня много друзей и нет сил на волонтёра, тем не менее он всё равно пришёл ко мне на прошлой неделе и скрёбся в дверь на этой.

21

На прошлой неделе также ко мне приходила русская дама из соседнего отделения, которая не говорит по-французски и которой нужно общение, но, к моему огромному облегчению, в пятницу её выписали. Она взяла мой телефон и время от времени мне звонит.

22

Вечер — время визитов. Обычно я никогда не знаю, кто ко мне придёт, но, как правило, приходят несколько человек, хорошо, если они приходят вместе примерно в одно время и можно рассказывать о том, как я себя чувствую, «сеансом одновременной игры», но чаще всего все приходят в разное время и у меня начинает садиться голос. Телефон разрывается, я прошу перезвонить позже, но когда позже?

23

Мне приносят ужин. Мы с друзьями завариваем чай и рассаживаемся. Приносят вечерние лекарства и снова подробно объясняют, как их принимать. Уносят поднос. Друзья прощаются и уходят. Я иду их проводить до лифта, улыбаюсь и слышу, что в палате опять звонит телефон.

24

Я возвращаюсь и отвечаю на те звонки, на которые у меня хватает сил. Пока я говорю по телефону, приезжает робот, я зажимаю трубку плечом, робот меряет давление и поёт песни. В финале оперы в палату заходит медсестра, она приносит мне ночные капли и напоминает, чтобы я обязательно нажимала на кнопку, если вдруг мне будет что-нибудь нужно.

25

Когда я попыталась обсудить ситуацию с руководством отделения или, по крайней мере, попросить разрешения вешать на дверь табличку «Не беспокоить», меня назвали неблагодарной и сказали, что я «не в гостинице». С другой стороны, я думаю о русских больницах, с одной медсестрой на отделение и кроватями в коридорах, и... перестаю критиковать.