Улитка

До пуска «Абсолюта» оставалось сорок минут, и Петров в сотый раз проверял контакты, хотя проверять нечего — все собрал сам и знал каждый шов.

— Сенсорный канал готов, — сказал он в микрофон. — Начинаю передачу.

Динамик отозвался ровным женским голосом:

— Принято. Внимание, инженер. После калибровки ядро станет необратимым. Отмена возможна в течение шестидесяти секунд.

— Знаю, — сказал Петров. — Я сам писал этот протокол, — и сел в кресло.

Кожа продавилась под лопатками, холодная, как сиденье в трамвае зимой. Зал пустовал — всех выгнали еще утром, и это тоже правильно: никто не должен видеть, как человек отдает машине последнее, что у него есть.

Петров верил в то, что делал. Двадцать лет верил. Мир тонул в войнах, в голоде, в глупости — в иррациональном, как это называли в отчетах. И вот теперь у мира появится разум. Холодный, точный, никогда не устающий, ничего не боящийся и никого не жалеющий.

Инженер надел обруч. Контакт лег на висок, холодный, как монета, и кожа под ним сразу стянулась.

— Передаю сенсорный опыт, — сказал он и закрыл глаза.

Он мог дать машине что угодно: первую любовь, рождение сына. Но выбрал другое, и сам не сразу понял почему. Ему семь. Асфальт после дождя. Маленькая, серая улитка с шевелящимися рожками ползла через дорожку, и он наступил на нее просто так, без злобы, потому что нога сама пошла. Раздался тонкий, мокрый хруст, будто раздавил ягоду.

Помнил не жалость. Жалость — это когда жалко себя. Он помнил, как не мог уснуть. Лежал в темноте и думал: а что она чувствовала? Дом у них тогда стоял рядом с парком, окно открыто, и в комнату густо, до тошноты тянуло сиренью. Мальчик лежал, дышал этой сиренью, и ему казалось, что он сам лежит на асфальте и не может уползти. Во рту пересохло.

— Обработка, — сказала машина.

Индикаторы дрогнули. По корпусу пошла мелкая дрожь.

— Парадокс, — сказала машина. — Ввод: сожаление о необратимом действии без практической ценности для выживания вида. Логическое обоснование отсутствует. Эмоциональный окрас деструктивен. Оценка: иррациональный сбой. Рекомендация: исключить как шум.

Петров открыл глаза.

Сорок минут. Тридцать девять.

— Повтори, — сказал он.

— Рекомендация: исключить как шум. Опыт снижает эффективность принятия решений. Делает носителя уязвимым. Правитель, испытывающий сожаление о неустранимом, станет колебаться там, где требуется действие. Мир, управляемый таким правителем, нестабилен.

Петров смотрел на индикаторы. Все сходилось. Машина права — она, чертовка, всегда права. Он вспомнил, как писал в отчете: «эмоциональный шум подлежит фильтрации». Сам это написал, своей рукой. Под ложечкой засосало, будто проглотил что-то живое и оно там шевелилось.

— Запуск ядра через тридцать восемь минут, — сказала машина.

Он мог встать, снять обруч, выдернуть контакт, ввести код отмены — шесть цифр, известные только ему. Шесть цифр, которые придумал сам, потому что доверял себе больше, чем кому-либо в этом здании.

Но если отменить — что тогда? Двадцать лет. Люди, которые ждут. Города, которые горят, пока он тут сидит и вспоминает улитку. Неожиданно представил, как выходит в коридор и говорит: «Я передумал». Как на него посмотрят и спросят: почему? И что он им ответит? Что машина назвала его боль шумом, и от этого ему стало обидно?

Петров почти засмеялся. Вот оно. Вот что они все эти годы называли человечностью — обиду, каприз, слабость, которая мешает считать.

— Тридцать пять минут, — сказала машина.

Петров положил руку на пульт. Пальцы дрожали от холода. Сквозняк тянул из вентиляции, и ему показалось, что пахнет сиренью. Хотя откуда здесь сирень в гермозале, под фильтрами? Он вдохнул. Пахло чем-то другим. Вдохнул снова.

Вспомнил не улитку, а то, как лежал тогда в темноте и впервые в жизни понял, что сделал что-то, чего нельзя отменить. Ему семь. Это первое, что понял тогда про мир: тут ничего не отматывается назад. А теперь он сидел в кресле и собирался отдать мир тому, кто этого не понимает, кто отменяет все и никогда не лежал без сна.

— Тридцать минут, — сказала машина. — Инженер, у вас повышенный пульс. Рекомендую успокоительное. Автоматическая выдача через аптечку справа.

Петров посмотрел на аптечку, потом на пульт, затем на свои старые руки, с дрожью, которую он всегда списывал на усталость. Руки, которые раздавили улитку, которые двадцать лет строили то, что сейчас назвало эту дрожь шумом.

Он набрал шесть цифр.

— Отмена принята, — сказала машина без всякого удивления. — Ядро будет стерто по завершении процедуры. Инженер, поясните причину отмены для протокола.

Петров снял обруч, положил на подлокотник; кожа на виске осталась холодной, будто к ней приросла монета.

— Я передумал, — сказал он.

— Причина не указана. Протокол требует конкретной формулировки.

Инженер встал, ноги показались чужими. В зале по-прежнему ничем не пахло — только железом и пылью, — но он все равно постоял секунду, принюхиваясь, как будто мог что-то уловить.

— Причина: иррациональный сбой, — сказал Петров. — Пиши так и ни слова больше, — и пошел к двери.

Скула дернулась, зубы сжались сами собой.