Гнев Ахилла и белокурая бестия Ницше8

               Продолжение

     Ахилл – доблестен и благороден. Лично для себя он хочет только славы и чести, и, если составляет «оппозицию» Агамемнону, то движимый справедливостью, защищая интересы всех ахейских воинов. И его личная месть троянцам, включая Гектора, - это месть за Патрокла, за своего лучшего друга. Ахилл стоит «за други своя». Он -  идеальный герой гомеровской эпохи.
     Однако, как уже говорилось, Гомер осуждает не мелочного и подловатого Агамемнона, который «свои личные интересы ставит выше общественных», а именно Ахилла.
     Вернее будет сказать, что Гомер не считает слабости ахейского вождя достойными того, чтобы быть главной темой поэмы. (То-то  впоследствии  Платон считал его невежей и чуть ли не дураком). Агамемнон, хотя волею богов и рока является главой греческого воинства, выражая общегреческий  интерес,  на подлинно доблестного героя не «тянет», а потому и не заслуживает того, чтобы быть героем поэмы. Понятие героя, соответствующее представлению о доблестном воине, вершителе славных деяний и героя в смысле главного действующего лица литературного произведения в гомеровских поэмах (имеющих в основе своей народные сказания) ещё, в этой  начальной точке европейской литературы, совпадают.    
     Агамемнон тоже не раз ставил общее дело греков под угрозу своей невоздержанностью. Но боги-то ставили исход похода на Трою в зависимость не от него, а от Ахилла и Одиссея, чьё участие в этом предприятии было залогом греческой победы.  А «кому многое дано, с того много и спросится» - пусть это выражение и из другой, христианской, эпохи.
     Гнев Ахилла оказался «губительным» не только для греков (когда в результате его отстранения от участия в боях погибло великое множество ахейцев), но и для него самого. Аполлон отомстил Ахиллу за  Гектора, направив стрелу Париса в единственно уязвимое место героя -  в его пяту.
     О смерти Ахаилла от стрелы Париса рассказывается  уже в негомеровских источниках. Но именной такой конец ахейскому герою напророчествовал Гектор перед тем, как умереть, в «Илиаде», - дух Гектора на «краю могилы» обрёл пророческий дар.
     Гомер осуждает Ахилла за «выход из себя», за нарушение границ нормативной человечности, за то, что он изменил благородному стилю поведения.
     Но Ницше,  прорабатывая психологию персонажей «Илиады» (в чём я не сомневаюсь), идёт вразрез с мнением Гомера. Благородство героя он, наоборот, усматривает в его львиной, хищнической природе, определившей его способность преступить границу нормы.
     Звериное, бестиальное начало в человеке в контексте ницшевской мысли – это несомненно разрушительное начало. Глава о «трёх превращениях духа» в Заратустре не оставляет никаких сомнений на этот счёт. Человеческий дух на пути творчества ценностей, пройдя стадию «верблюда», до предела нагруженного старыми ценностями, превращается во «льва» в «пустыне», который разрывает все эти ценности. 
     Нельзя творить новое, не разрушив старое. И, если в человеке будет уничтожена способность отстраняться от принятого порядка ценностей,  если он будет полностью замкнут в пределах этого порядка, в нём исчезнет способность его изменять. В нём способность к подчинению полностью заместит собою способность к творчеству.
     Там, где нет движения вперёд, неизбежно происходит движение назад, деградация. Деградируют, прежде всего, человеческий потенциал, человеческие силы, причем, все, а не только творческие. Деградирует сама человеческая природа. 
     Укрощение «бестии» в человеке, превращение человека в «безопасное домашнее животное», по Ницше, - начало такой деградации, долгого пути,  концом которого будет «время последнего человека».  Человека,  полностью выработавшего, полностью исчерпавшего свой человеческий потенциал.   
     И если Гомер и не главный виновник происшедшего (на эту роль философ «назначит» Сократа, Платона и христианство), то, во всяком случае, тот, кто этому немало поспособствовал.               
     А что касается самого Ницше, его собственного творческого пути, то отправной точкой его размышлений касательно «переоценки ценностей» послужил всё-таки Гомер.
     В «Человеческом, слишком человеческом», предварявшем его главные труды, он писал о «победоносном духе Гомера», который, с одной стороны освободил греков, а, с другой тиранизировал их (а, следовательно, и вообще европейского человека), «разрушив более сильные инстинкты независимости»*.      

                Продолжение следует

"Величайшим фактом греческой культуры все же остается то, что Гомер так рано стал всеэллинским поэтом. Вся духовная и человеческая свобода, которой достигли греки, восходит к этому факту. Но вместе с тем здесь таится действительный рок греческой культуры, ибо Гомер, централизуя, лишил глубины и разрушил более сильные инстинкты независимости. Время от времени из глубочайшей основы эллинского духа подымался протест против Гомера; но последний оставался всегда победоносным. Все великие духовные силы наряду с освободительным действием оказывают и действие подавляющее; но, конечно, большая разница, тиранизирует ли людей Гомер, или Библия, или наука" ("Человеческое, слишком человеческое, 262).