Perpetuum Mobile духа, или Достоевский для чайнико

С некоторым удивлением прочитал у одного из здешних авторов, что поскольку в романах Федора Михайловича (да, того самого) можно найти "ланиты", "картонных героев" и "чугунные схемы", он (автор) воспринимать произведения классика решительно неспособен (речь шла о "Преступлении и наказании").

Ну-с, перейдем к делу.


Что касается ланит, так они, ланиты эти треклятые, встречаются много у кого. И у Ломоносова, и у Жуковского, и у Пушкина, и у Лермонтова, и у Тютчева, и у Щедрина, и у... короче говоря, у великого множества авторов, которое трудно и перечесть. Вот в чем беда-с. И какой вывод из этого следует?.. Похерим классиков, похерим архаизмы? Или все-таки погодим?

У Достоевского, конечно же, тоже можно их встретить, ланиты... которые щеки. Не в лирическом, правда, а-ля Пушкин-Лермонтов контексте, но в несколько ином:

"А Христос именно велит не так делать, беречься так делать, потому что злобный мир так делает, мы же должны прощать и ланиту свою подставлять, а не в ту же меру отмеривать, в которую мерят нам наши обидчики"("Братья Карамазовы"). 

"— Друг мой, — одушевлялся он более и более, хотя голос его часто прерывался, — друг мой, когда я понял… эту подставленную ланиту, я… я тут же и еще кой-что понял… J’ai menti toute ma vie, [Я лгал всю свою жизнь (фр.).] всю, всю жизнь! я бы хотел… впрочем, завтра… Завтра мы все отправимся" ("Бесы").

Они, ланиты, вроде как вполне уместны здесь... Думаю, никто возражать не станет.


Что касается "картонных героев".


Картонный герой - это, собственно, что такое или кто такой?

Клише.

Нет глубины, нет развития, нет, как модно сейчас говорить, мотивации, нет индивидуальных черт, нет прошлого, нет... Короче говоря, чего ни хватишься, ничего нет. Можно ли так сказать о героях Достоевского? Ни в коем случае.

Напротив. 

Герои Достоевского, как мы знаем (должны, во всяком случае, знать) - не объектные образы. «Все устойчивые объективные качества героя, его социальное положение, его социологическая и характерологическая типичность, его habitus, его душевный облик и даже самая его наружность, то есть все то, что обычно служит автору для создания твердого и устойчивого образа героя – «кто он», у Достоевского становится объектом рефлексии самого героя, предметом его самосознания; предметом же авторского видения и изображения оказывается самая функция этого самосознания. В то время как обычно самосознание героя является лишь элементом его действительности, лишь одною из черт его целостного образа, здесь, напротив, вся действительность становится элементом его самосознания». (М.М.Бахтин.)

Иначе говоря, Достоевский наделяет своих героев независимым, полноценным и полновластным голосом-сознанием.


Вспомним Подпольного, Ставрогина, Ивана Карамазова, Свидригайлова...

(Один критик до того проникся сочувствием к Аркадию Ивановичу, что взялся защищать его самым натуральным образом.

Цитата: "... у моего подзащитного не было причин убивать свою жену. Известно, что у Марфы Петровны имелся вексель на 30 тысяч рублей, позволявший ей посадить мужа в долговую тюрьму. Но все трения имущественного характера супруги Свидригайловы урегулировали за год до смерти Марфы Петровны: мой подзащитный в день именин получил от нее в подарок упомянутый вексель, а вместе с ним и «примечательную сумму». Что до состояния покойной, то его унаследовали дети, а мой подзащитный взял себе лишь ту «примечательную сумму», которая была ему подарена. Следовательно, корыстные мотивы исключаются. <..> «Медицинское следствие обнаружило апоплексию, происшедшую от купания сейчас после плотного обеда, с выпитою чуть ли не бутылкой вина» (4, I). Данное заключение позволяет сделать окончательный вывод: Марфа Петровна умерла естественной смертью, и все обвинения в адрес моего подзащитного по меньшей мере беспочвенны. <...> Разврат? Мне с вас смешно, как говорят в Одессе. Ну, ублудил замужнюю мадаму, – так кто из нас Богу не грешен да царю не виноват? Ну, заворотил подол сенной девке Парашке, – так она ж барина по дурости и обломила." А. Кузьменков. Свидригайлов: Казнить нельзя помиловать.)


А вы говорите - картонные. Нехорошо-с.


Критик увлекается:

"Миссия Аркадия Ивановича в романе станет малость яснее, коли потолкуем мы о его прототипах. Первое, что здесь бросается в глаза, – сходство Свидригайлова с самим Ф.М. В тексте романа есть уйма говорящих мелочей. И Достоевский, и Свидригайлов не любят вина, но жадно курят. Оба они сверх меры чистоплотны (Аркадий Иванович даже в заплеванном трактире ухитряется щеголять чистым бельем). Для обоих характерно крайне легкое отношение к деньгам. Свидригайлов сидел в долговой яме, – диво, что кредиторы не упрятали туда и Достоевского. Оба в восторге от Шиллера и Сикстинской Мадонны, оба любители изъясниться по-французски… А что до баб, – так вообще близнецы-братья. Достоевский как типаж инцестуозный до встречи со Сниткиной прилежно выполнял фрейдовское «условие пострадавшего третьего»: раз первоначальный объект влечения (мать) несвободен, то и все остальные соответственно. Первая жена Ф.М. Марья Дмитриевна Исаева сперва была чужой супружницей, потом, мягко говоря, не отказывала в благосклонности учителю Вергунову. Полинька Суслова, коли помните, тоже была мастерица левых поворотов. Эти две инфернальницы Достоевскому никогда вполне не принадлежали. Тот же самый сценарий он навязал своему герою. Доподлинно известны два увлечения Свидригайлова: безымянная чужая жена и Дунечка Раскольникова – чужая невеста в квадрате (сперва Лужин в женихах ходил, потом Разумихин). Думаю, этих аналогий вполне достаточно".


Увлекается, да вот только не учитывает того факта ("Достоевский как типаж инцестуозный..." - экие, понимаешь, кунштюки!), что "К современной ему психологии - и в научной и в художественной литературе и в судебной практике - Достоевский относился отрицательно. Он видел в ней унижающее человека овеществление его души, сбрасывающее со счета ее свободу, незавершимость и ту особую неопределенность - нерешенность, которая является главным предметом изображения у самого Достоевского: ведь он всегда изображает человека на пороге последнего решения, в момент кризиса и незавершенного - и непредопределимого - поворота его души. Достоевский постоянно и резко критиковал механистическую психологию, притом как ее прагматическую линию, основанную на понятиях естественности и пользы, так в особенности и ее физиологическую линию, сводящую психологию к физиологии. Он осмеивает ее и в романах. Вспомним хотя бы "бугорки на мозгу" в объяснениях Лебезятниковым душевного кризиса Катерины Ивановны ("Преступление и наказание") или превращение имени Клода Бернара в бранный символ освобождения человека от ответственности - "бернары"" (М.М. Бахтин).

Можно только представить, ЧТО бы сказал, как бы высмеивал Федор Михайлович «венские бредовые идеи», «фрейдизм для всех».
 
«Куда ни кинем глаза или взгляд – всюду половое начало <…>. Чем бы вы ни занимались, о чем бы вы ни думали, помните, что все ваши акты и действия, мысли и думы совершенно удовлетворительно объясняются как выше указано» (В.Сирин). Полагаю, Ф.М. разделил бы точку зрения В.В. самым полнейшим образом.

(Но это уже тема для другой беседы.)



...А Раскольников, Алеша Карамазов, князь Мышкин? Да даже Лебядкин! Помилуйте! Живее всех живых.

Любви пылающей граната
Лопнула в груди Игната.
И вновь заплакал горькой мукой
По Севастополю безрукий.

(Из стихотворений капитана Лебядкина.)

- Но каковы же рифмы!



"Чугунные схемы".

Можно ли назвать "историю духа", мятущегося, страдающего, ищущего, казнящего себя, которую писал Достоевский снова и снова в каждом своем произведении, "схемой"? Можно ли? Ведь сказать так, значит отказать писателю в самостоятельном мышлении, а "Человек, не умеющий самостоятельно мыслить, языком не владеет, скорее язык владеет им, его сознанием. Его мышление (его «внутренняя речь») всегда находится в рабской зависимости от словесных штампов, от бессмысленно заученных знаковых конструкций, от «правил», предписаний, указаний, подсказок и т.д. - и здесь именно таится секрет формирования догматического ума, догматического мышления - весьма скверного вида мышления" (Э.Ильенков).


(Полагаю, только догматические умы - и умов таких, увы, немало - и способны увидеть в романах Ф.М. "чугунные схемы".)


Да, насчет "наказания" (раз уж речь идет о ПиН):

Снова процитируем критика Кузьменкова:


"Как тут не вспомнить весьма неглупое замечание Ю. Селезнева: смысл слова «наказание» в заглавии романа у Достоевского преобразился из карательного в наставительный. И если «преступление» – дело рук Раскольникова, то «наказание» (указ, назидание) осуществляет Свидригайлов. Все философское бремя повествования возложено на его плечи. Коли Раскольников мыслит всего лишь социально-политическими категориями, то Свидригайлову жалована привилегия «горняя мудрствовати и горних искати». Он единственный, кто обогащен эзотерическими знаниями о множестве миров, о вечности. Оттого-то, надо полагать, и ужасались хором Пульхерия Александровна с Авдотьей Романовной: Фрейд утверждал, что жутким человека делает предчувствие в нем тайных сил…" (А. Кузьменков. Свидригайлов: Казнить нельзя помиловать.)


...Схемы создаются, чтобы подгонять жизнь под мертвые формулы. В романах же Федора Михайловича, во всех и в каждом по отдельности, все живёт,  мыслит, мучается, меняется, находится в постоянном конфликте и разрешении конфликта.

Perpetuum Mobile духа...