Гомеровское начало философии Ницше

       Нижеприведённый текст - дополнение к публикациям "Гнев Ахилла и "белокурая бестия" Ницше"


       Ницше с его «белокурой бестией» вклинился в «разговор» о гневе Ахилла как основной теме «Илиады» совершенно неожиданно. По ходу рассуждений произошла «вспышка сознания» - «ах, вот откуда взялась «белокурая бестия» Ницце, наделавшая столько шума! Да это же гомеровский Ахилл! Вот он, прототип этого ницшевского образа-понятия».
       Покопалась немного в вопросе о «взаимоотношениях» философа с Гомером. Сомнений в том, что Ницше, классический филолог по специальности,  прекрасно владел темой, у меня не возникало. Но всё-таки хотелось проверить своё предположение.
       Что ж, «чутьё» меня не обмануло.  Хотя в своих философских произведениях  Ницше редко упоминал Гомера, в пору своего профессорства на кафедре классической филологии в Базельском университете, главный поэт древней Греции становился предметом его отдельного интереса. Не говоря уже о том, что он читал лекции студентам по истории древнегреческой литературы (1).    
      Так, у Ницше есть небольшаяая статья «Гомеровское состязание» («Состязание Гомера и Гесиода»).  Это даже не статья, а небольшой набросок, предисловие к ненаписанной книге. Но очень показательный.
      Специальную книгу по истории древнегреческого состязания, Ницше не написал. Зато написал множество других книг, в которых использовал мысли по поводу греческого агона.
      Я давно уже заметила, что разрыв в творчестве Ницше слишком преувеличен. Во всяком случае, между ранним и поздним Ницше нет непроходимой пропасти. Как нет пропасти в его мышлении между  до и  после произошедшего в нем философского поворота, т.е. отказа от занятий классической филологией в пользу философии.   
      Создаётся даже впечатление, что Ницше испытал что-то вроде «озарения», в котором ему на почве проникновения в особенности древнегреческого сознания «явилась» его философия в целостном, готовом виде, и всё последующее время он только постигал, что же ему «открылось», разворачивая содержимое этой явившейся ему целостности.    
     У Людвига Фейербаха, философа, который, несмотря на свой материализм, оказал большое влияние на Ницше (как и на Р.Вагнера) - и не только атеистической направленностью своей философии, есть очень интересные рассуждения по поводу человеческого мышления.
     Фейербах различал в человеческом мышлении два вида, как бы два слоя, базовый и поверхностный.
     Базовый, основной – это «первоначальное мышление»,  «мышление в себе» «сущностное мышление», или «реальное мышление», потому что оно представляет собой акт собственно понимания.
     Помимо него ещё ещё «излагающее мышление», «мышление для других». Оно  представляет собой «обратный ход» мышления к самому себе, к своему первоначалу, в котором мысли обретают выражение, последовательность, размещение во времени.. Это "формальное мышление".
    "Сущностное мышление" – непосредственный акт, мы его в отличие от «излагающего себя мышления» не улавливаем.  Оно – вне поля нашего сознания, хотя из таких невидимых актов наше сознание и состоит.
     Фейербах ещё называет непосредственный акт мышления «лирическим мышлением».
     Соответственно «излагающее себя мышление» он определяет как «драматическое». Будучи по сути образовывающим (посредством этого мышления мы учим сами себя), оно  - как бы притворство: ведь на самом деле мы уже поняли, если, конечно, поняли. Это своего рода игра, и в «излагающем себя мышлении» имеет место элемент актёрства, изображения (2).            
     Многие читали эти рассуждения Фейербаха. Без особых последствий для философии и культуры. Но Ницше – не многие.
     С определённого момента своей научной и творческой деятельности он явно сознательно реализует те черты «драматического мышления», которые выявил и описал Фейербах. Из учёного, пусть и невероятно талантливого, но представляющего публике свои мысли более-менее общепринятым в научной среде способом, он превращается (намеренно превращает себя) в «драматизатора» мысли.
     Начало этого преображения уже очевидно в «Рождении трагедии», где Ницше драматизирует философские идеи (и, прежде всего, идеи кантовской «Критики способности сужения» посредством образов Аполлона и Диониса, присущих древнегреческому сознанию).         
     Я хочу сказать, что Ницше в качестве философа «излагал» то, что ему пришло в голову в бытность занятий классической филологией, одновременно уясняя и познавая это для самого себя посредством намеренной драматизации и игры: первоначальные, исходные мысли  не только  бесконечно уточнялись, углублялись, развивались, но и многообразно варьировались.  Что, естественно, сопровождалось  каждый раз уже новыми актами «лирического мышления» (понимания) в пределах случившегося первичного, фундаментального акта, сразу очертившего круг ницшевской философии (3).      
     И прорыв этой формы ницшевского мышления случился – тут я возвращаюсь к тому, с чего начала, во многом благодаря Гомеру и гомеровскому образу Ахилла. Доказательство?
     А вот оно:
«Когда говорят о гуманности, то в основе лежит представление, что это именно то, что отделяет и отличает человека от природы. Но такого разделения в действительности не существует: «природные» качества и собственно так называемые «человеческие» срослись нераздельно. Человек в своих высших и благороднейших способностях – вполне природа и носит в себе ее жуткий, двойственный характер. Его способность к ужасным и считающимся нечеловеческими поступкам, быть может, даже является той плодородной почвой, из которой только и может вырасти вся гуманность побуждений, поступков и творений.
Так, греки – самые гуманные люди древних времен – носят в себе черты жестокости, какую-то тигриную жажду уничтожения – эта черта больше всего бросается в глаза еще и в том до гротеска увеличенном отражении эллинства, – в Александре Великом, но она пугает нас и во всей эллинской истории, так же как и в мифологии, к которой мы подходим с изнеженными понятиями современной гуманности. Когда Александр приказывает пронзить ноги славному защитнику Газы Батису и привязывает его живым к своей колеснице, чтобы, волоча за собой, подвергать издевательствам своих солдат, то это отвратительная карикатура на Ахилла, который приблизительно так же ночью  (точно - ? –Е.К.) обращается с трупом Гектора», - пишет Ницше в «Гомеровском состязании»

                .......
      
     Под наброском Ницше «Гомеровское состязание» указано «Завершено 29 декабря 1872 года».
     Следовательно, над положениями, которые должны были лечь в основание будущей книги, Ницше работал одновременно и параллеллно с «Рождением трагедии из духа музыки» (опубликована в 1872).
     А также, что содержание «Гомеровского состязания» и «Рождения трагедии» с его «аполлонийством» и «дионисийством» представляли собой части единого комплекса идей, возникших у Ницше на основании изучения древнегреческой культуры.
     От этих идей он никогда в будущем не отступал, даже если менял  терминологию или образы для их выражения (4).      
     Как облагородить человека, как сделать его достойнее (гуманнее) и как предотвратить его, человека, деградацию, -  вот, что волновало Ницше на протяжении всей его жизни. И в чём заключается аристократический и индивидуалистический характер его философии.   
     Отсюда, из этого порыва к возвышению человека, исходят все его размышления, какой бы конкретно вопрос он не поднимал, и сюда, как к своему центру, все они  сходятся.
     И в «Гомеровском состязании» Ницше формулирует эту проблему.  Как проблему, решить которую можно только на основании правильного понимания соотношения и взаимоотношения в человеке собственно человеческого, т.е. гуманности, и природного.  И делает это, пожалуй, ещё чётче и определённее, чем в «Рождении трагедии».
     Существует представление – говорит он, - согласно которому гуманность есть нечто принципиально отличное от природы, даже противоположное ей. Но вот перед нами древние греки - «самые гуманные люди древних времен». Добавлю, что подразумевалось под "самыми гуманными людьми древних времён", - приверженцы прекрасного, гармонии и порядка, те, кто подняли до высоты идеала разум и красоту, создали эталонные произведения искусства, философию и т.п. Кто, наконец, стоит у истоков европейской цивилизации со всеми её достижениями.   
     И что же? Глядя на них, на их мир и культуру, мы то и дело «заглядываем здесь в бездну ненависти».
     У современного человека, сформированного в определённых представлениях о гуманности (Ницше имеет в виду человека второй половины 19-го века), не могут не возникать вопросы, «почему греческий ваятель постоянно изображает в бесчисленных повторениях войну и борьбу, напряженные страстью ненависти или же опьянением торжества человеческие тела, корчащихся раненых, умирающих", "почему весь греческий мир упивался изображением войны в Илиаде».
     И это ещё Гомер придал своей художественной фантазией греческому миру «красочное, тёплое освещение», благодаря чему персонажи его поэм выглядят более человечно.
     Если же мы обратимся к догомеровскому миру, то обнаружим там «сплошной мрак и ужас» -«плоды привычной к отвратительному фантазии», «отталкивающе- ужасные теогонические сказания», «жизнь, в которой правят лишь дети Ночи: раздор, любовное вожделение, старость смерть», невыносимую духоту поэмы  Гесиода («Труды и дни»).
     Как это понимать? Только как то,  что у древних греков было совершенно иное представление о гуманности. А если так, - с самого начала подразумевается ходом размышления Ницше, - не значит ли это, что мы, т.е. люди 19-го века, отклонились от направления, заданного людьми, которые и совершили прорыв к гуманности. Опасно отклонились.
                Продолжение следует.

1. Известна его базельская лекция "Гомер и классическая филология".
2. Кстати говоря, в этот зазор между "лирическим" и "драматическим" мышлением может затесаться искажение, когда "драматическое мышление" не совсем верно "изложит" то, что было понято "лирическим" мышлением.
3.*или, если уж точно следовать Фейtрбаху, то - эллипсу. Мышление, как целостность, в единстве его двух видов, согласно точке зрения этого философа,  имеет форму не круга, а эллипса: замкнутый круг "драматического мышления" обретает форму эллипса за счёт актов "лирического мышления" (непосредственно контактирующего с бытием).
4. Понятия «аполлонийства» и «дионисийства» после «Рождения трагедии» мало присутствовали в философии Ницше. Только перед смертью он снова вернулся к образу Диониса в полубезумных письмах к Козиме Вагнер. Однако представления, заложенные в эти понятия, в трактовку  древнегреческой трагедии как «брака Аполлона и Диониса», никуда не делись.