Два билета в Тулузу. Глава 45 Мадам Брюн

Глава 45 Мадам Брюн

1

Моя вторая химия прошла менее удачно, и я сникла морально и физически: начисто пропал аппетит, начались приступы тошноты, мысли о еде вызывали отвращение. Подумав как следует, я пришла к выводу, что единственное, что я могла бы затолкать в себя, — это куриный бульон. Но кто же мне его сварит? Я и сама-то не умею варить «правильный», да к тому же я находилась в доме своей коллеги совершенно одна.

2

Я уже было решила попросить Дамиана купить мне курицу и вечером попытаться сварить самой, но совершенно неожиданно ко мне зашла соседка, бабулька лет под 90, — мадам Брюн. Я сначала отнеслась к ней настороженно, потому что боялась, что она будет слишком много болтать и отнимет мои последние силы. Но мадам Брюн принесла мне доставленную в мое отсутствие посылку, потом очень внимательно меня осмотрела и, помимо всего прочего, спросила, есть ли у меня еда.

3

Я вежливо, но сухо подтвердила, что, мол, всё есть. Ну не буду же я рассказывать случайной пожилой бабке, что меня мутит после химии и что у меня нет... куриного бульона.

И тут мадам Брюн, как будто бы прочитав мои мысли, сказала:
— А я тут сварила куриный бульон. Хочешь, налью тебе тарелочку?

4

Я решила, что отказываться было бы просто глупо, и немедленно согласилась. Мадам Брюн засуетилась и даже как будто обрадовалась, что найден желающий съесть её бульон. Бульон был немедленно передан мне, и он оказался как раз таким, как я мечтала, — с тёртой морковкой, без лука и с мелкой вермишелью. Как только эти французские бабки его делают?

5

На следующий день я сама позвонила мадам Брюн по телефону под каким-то нелепым предлогом, однако действительной моей целью было разведать, не будет ли мадам Брюн опять варить бульон. Мадам Брюн действительно собиралась сварить бульон и немедленно предложила мне тарелочку. Я поблагодарила и сказала, что моя подружка зайдёт за ним, так как у меня нет сил даже спуститься с лестницы.

6

Однако, когда моя подружка принесла бульон мадам Брюн (всё такой же замечательный, с морковкой и вермишелью), её лицо было суровым, и она решила сделать мне внушение. С её слов получалось, что я чуть ли не на улице набросилась на незнакомую мне пожилую женщину и принудила её варить мне бульоны. Я испугалась, что бульон заберут, и вцепилась в него обеими руками. Вслух я высказалась в духе «Криминального чтива» и «отсутствия вывески про дохлых негров»:
— Знаешь, я попросила тебя всего лишь забрать у соседки бульон и принести его мне, но я не спрашивала твоего мнения о том, насколько это «удобно», правильно и корректно.

7

Подружка продолжала закатывать глаза и возмущаться, а я ела бульон, размышляя, как по-разному можно истолковать полученную информацию и даже обратить её против человека — которого ты знаешь уже несколько лет. Если честно, мне было так плохо, что если бы даже моё поведение было в высшей степени невежливым или даже неэтичным, я, наверное, всё равно согласилась бы принять этот бульон. Разумеется, я не чувствовала за собой никакой вины — ведь мадам Брюн предложила мне его совершенно добровольно и я ни на кого не набрасывалась. В результате мы чуть не поругались с моей подругой.

8

На следующий день я рассказала об этом случае своей коллеге, той, которая пригласила меня погостить в её доме, и она успокоила меня, заверив, что они уже много лет соседи с мадам Брюн, которая только и живёт тем, чтобы помогать другим. В особенности она любит навязывать всем свой куриный бульон, и соседи уже не знают, куда от неё деваться, потому что бульон никто не ест, но она постоянно его всем предлагает. То есть получалось, что в роли маньяка-потрошителя выступает мадам Брюн, которая варит литрами куриный бульон, а потом заставляет всех соседских детей его есть, хотя со слов моей подруги маньяком являюсь я, потому что прямо на улице набрасываюсь на беззащитных старух и бесцеремонно заставляю их варить мне бульон.

9

В действительности просто Бог увидел мои страдания и пожалел меня, послав мне мадам Брюн со своим куриным бульоном, чтобы я не умерла от истощения. Мне даже показалось, что, когда мадам Брюн внимательно осматривала меня, то у неё в глазах промелькнуло что-то от моей бабушки — какой-то внутренний свет или любовь. Может быть, этот свет есть у всех пожилых людей, а может быть, она своим датчиком распознала «свою» и получила некий сигнал — как будто моя покойная бабушка пожалела меня и спустилась с небес покормить.

10

Под воздействием моих лекарств в последнее время я всё чаще нахожусь в каком-то полусонном полусознании — мысли путаются, я спотыкаюсь о них и не могу их контролировать. Сегодня я совсем обессилела и стала думать просто о датах — что да как было столько-то лет назад, и мысленно проставлять вешки на сегодняшнем дне, чтобы как-то его заприметить.

11

Дело в том, что дни после химии становятся похожими один на другой настолько, что число и день недели определяешь по собственному состоянию или по каким-то процедурам «вокруг». Но даже в своей болезненной отключке я не смогла пройти мимо того, что сегодня годовщина очень тяжёлого для меня события. При этом я заметила, что это событие произошло, когда мне было 17 лет, — то есть, по сути, прошло полжизни в буквальном смысле этого слова.

12

И как раз основным замечанием к моей жизни «после» является отсутствие у меня способности простить себя. Я ещё вспомнила, что сегодня день рождения крестницы и что надо бы её поздравить. Интересно, что вот эта моя крестница родилась как раз во время моего воцерковления. И хотя я не знала, что моя подруга детства рожает, я очень хорошо помню тот день десять лет назад: где именно я шла, куда направлялась, что на мне было надето и какие мысли были в голове.

13

Уже не говоря о том, что я до мельчайших деталей помню и то, что было со мной семнадцать лет назад. Более того, я помню очень отчётливо и двадцать четвёртое февраля, когда я приехала в Толгу на несколько дней после долгого перерыва. Видимо, окончательно измотавшись, я отдала контроль над ситуацией Богу: закрыла глаза и увидела, что оба моих крестника родились в 2002 году — в год моего воцерковления. Хотя одного я крестила младенцем, а вторую — чуть позже.

14

Вдруг я совершенно чётко осознала, что оба моих крестника родились точно в те дни, которые я долго — полжизни — не прощала себе: то есть Бог мне давно простил нерождение моих физических детей и скрепил акт своего прощения рождением моих духовных детей. А я, лишь придя в состояние абсолютного овоща, смогла, наконец, отпустить свой рычаг самообвинений и наконец увидеть, что всё — можно выдохнуть.

15

Я всё ждала какого-то слова, которое позволит мне услышать правду и исцелиться, но, несмотря на однообразие комментов моих френдов, сводившихся к «забудь его, он козёл», для меня ситуация не выглядела столь однозначной. В ней было некое второе дно, куда я проваливалась, пытаясь оттолкнуться от соображений о том, что «он несусветный козёл и меня не стоит, а я звезда». Вторым дном мне служили свидетельства о том, что Никите больно. Если человеку больно — значит, он понимает, что что-то идёт не так, пусть даже он заглушает эту боль работой и бесчисленными «катями ивановыми». В общем, несмотря на несогласие френдов, версия «он козёл, забудь его» меня не устраивала и не давала облегчения.

16

Ведь Никита был ангелом, причём не придуманным, а именно самым настоящим — с поправкой на времена и нравы. Я и сама хотела быть ангелом, а вот у меня как раз никак не получалось. Очень важным было замечание френдов про некое продавливание ситуации с моей стороны: «Я должна простить — и умри всё живое вокруг». Я даже не допускала возможности быть не способной это сделать: как же, такая совершенная — и не может простить такого козла и вознестись в сиянии на небо.

17

А что если я и правда несовершенна? И, тем не менее, попытаться принять это как есть и простить себе, а не заставлять Никиту приезжать в Тулузу и ползать вокруг моей больничной койки, и не выворачивать Богу пальцы и загонять под них иглы своими исповедями-истериками. Взять паузу и не причащаться. Перестать унижать и наставлять моего «падшего ангела» и конкурировать за его место. Быть просто собой. Я не была в храме уже месяц и не спешила, хотя до этого считала необходимым вливать в себя причастие как микстуру, по часам. Я даже не поехала в монастырь сегодня, хотя обычно как раз перед началом поста это для ангелоподобных существ самое оптимальное.

18

Я посмотрела на себя честно, отметив, что я всё равно, пусть и подсознательно, но жду от Бога чудесного прозрения в Прощёное воскресенье. И мне стало противно. В это время позвонил Никита. То, что он позвонит, было вполне очевидным, но как-то, по иронии судьбы, получилось, что Никита позвонил именно тогда, когда я перестала ковырять себя на тему прощения и подошла к мысли, что, наверное, простить не получится. Я как раз сделала вторую химию и мне было тяжело даже поднять веки, да и связь была очень плохая, что, как ни странно, часто бывает, когда собеседник сильно взволнован.

19

Но даже за те несколько минут разговора, со сбоями и задержками связи, я вдруг услышала то, в результате чего меня отпустило. Пожалуй, даже, я простила или нашла ключ к прощению. Во всяком случае, мои осуждения разрушились, наполнив меня чувством вины перед Никитой: я поняла, что совсем не знаю, как надо правильно — ни для него, ни для себя, что он тоже ищет это «правильно» не меньше, чем я, и даже более аутентичен в своих поисках, потому что, в отличие от меня, ему «не жмёт нимб». Едва поздоровавшись, Никита практически выкрикнул:

— Наташка, давай я заберу тебя в Москву и положу в 62-ю больницу, тебя там вылечат!

20

Я попыталась возразить что-то, но пошёл разрыв связи. Снова разрыв связи и снова разрыв связи — и тут я поняла, что этого достаточно. Никита не звонил мне не потому, что он подонок, а именно потому, что ему было очень стыдно: он умирал от собственного бессилия и ничтожности. Я же выпрашивала и требовала то, чего у него не было и быть никогда не могло, обижалась, перемывала ему кости в беседах с друзьями, и Никита становился ещё более ничтожным. Но он мой маленький солдат и всегда был таким — ему казалось, что знакомые онкологи из 62-й больницы спасут меня. И потому он практически выкрикнул мне это в трубку, не дожидаясь, пока я своими унизительными паузами и вздохами дам ему понять, что он подонок, и буду бесконечно рассказывать о том, какая я несчастная. А ведь слушать это действительно невыносимо.

21

Он спросил меня тогда, месяц назад:
— Тебе очень больно?
Я ответила, что да.
И он наполнился моей болью как сообщающийся сосуд, а я тем временем писала гневно-жалобные постинги и собирала комменты «он подонок».

22

В общем, дай Бог, чтобы меня отпустило.
Пусть даже я больше и не «вся в белом».