Клетка

1

Портовая забегаловка называлась «Швартов» — барная стойка, три стола. Крепкий дух жареной корюшки и горячего хлеба. Марина пришла первой. Села у окна, заказала едкий местный самогон. Хлопнула дверь. Когда он вошёл, она не повернулась. Дылда под потолок, глаза скучающие. Он сел напротив, и она налила ему, не спрашивая.

— Знаешь, зачем звала? — сказала она.

— Знаю. За другим меня не зовут.

— Тогда пей и слушай.

И она рассказала. Без слёз, без пауз, без позы. Жгуче, как самогон в рюмке.

Дома стояли рядом — на одной улице. Сосед катал туристов на большой прогулочной лодке. Опускал в стальной клетке к акулам.

Её звали Марина. Она редко выходила из дома. Ухаживала за отцом со старческим слабоумием. Когда жить стало не на что, Марина отдала отца в приют. Приют был в получасе ходьбы от порта. Она навещала отца каждый день, приносила пирожки со сливовым вареньем. По два пирожка за свидание. Отец оживал, и его глаза становились осмысленными. Он улыбался, ронял крошки и вытирал рот рукавом.

Марина искала работу и расклеила объявления. Сосед позвал на лодку — работа не трудная. Мыть, убирать, готовить закуску и лёд. Туристам она нравилась. С густой копной чёрных волос, с персиковым цветом кожи, не выгорающим под злым солнцем, высокой грудью, свободной бордовой юбкой вокруг гибких бёдер.

После первого рейса сосед пообещал хорошую премию за прекрасную работу. Но едва она ступила в хозяйскую каюту, как он повалил её на жёсткую кровать и задрал юбку на голову. Она не стала выбираться из-под подола. Наоборот — спряталась за ним и молча терпела конвульсии старого развратника. Эта отвратительная сцена повторялась несколько раз, пока соседу не надоела холодная одеревенелость Марины.

Но свой шанс он не упустил, потому что всё вокруг было его. А вещи должны приносить пользу. Хозяин брал с туристов деньги и запирал Марину с теми, кто платил. Кричать и сопротивляться Марина не могла — сосед угрожал притащить из приюта отца и кинуть его акулам.

Для начала он кинул акулам старую собаку Марины, мирно дремавшую в старой будке возле дома. Марина дрожала и до вечера не могла говорить. Потом отпустило, но только не страх. Страх наполнил её тело доверху и лишил способности к сопротивлению. Так думал сосед, каждый раз запихивая Марину в кубрик к новому богатею.

— Я бы сделал то же самое, — сказал дылда, опрокидывая полную рюмку. — Использовал бы тебя и для себя, и для других. Ты для другого не годишься.

Марина не вздрогнула.

— Сделаешь, отдам тебе мамино кольцо, — сказала она. И показала украшение.

— И  себя в придачу, — жёстко сказал дылда. — Люблю таким бабам, как ты, руки связывать.

— Делай со мной что хочешь, — кивнула Марина. — Я не буду сопротивляться. Я не умею сопротивляться.

Он посмотрел на неё. Она была красивая — той красотой, от которой не отводят глаз, но от которой холодно. Как от мрамора.

— Когда? — спросил он.

— Завтра! Туристов не будет, — сказала Марина. — Я выкупила весь рейс. Сказала, что ты богатый.

— Теперь богатый, — самодовольно ухмыльнулся дылда.

Они чокнулись. Он выпил. Она — нет. Она встала, оставила деньги за выпивку, ушла. Сандалии хлопали о доски.

 

2

Утро было обычным. Солнце, дизель, чайки. Он пришёл на причал и увидел лодку — белую, с облупившейся надписью. Хозяин стоял у штурвала. Приватный рейс.

— Первый раз в клетке? — спросил хозяин.

— Первый.

— Ничего сложного. Не суй руки за прутья.

Марина стояла на носу. Ветер тянул волосы. Она не смотрела на него.

Лодка вышла из порта. Через полчаса — стоп. Якорь. Клетка за бортом.

Хозяин открыл люк клетки.

— Прыгай!

Дылда нырнул. Вода — холодная, плотная, давящая. Хватился за прутья. Хозяин спустился следом. Ловко, ровно. Проверил регулятор, глубиномер.

— Всё нормально?

Дылда кивнул. Нормально. Всё нормально.

Марина стояла у лебёдки на палубе. Клетка пошла вниз.

 

3

Свет менялся. Белый, голубой, синий, тёмный. Акулы пришли на шестой минуте. Бычья, тигровая — серые, тупые, терпеливые.

Хозяин стоял у стенки. Спокойный. Руки опущены. Дыхание ровное. Он привык ко всему: к акулам, к воде, к людям, к девчонке, которую подсовывал туристам. Всё было инструментом. Всё — включая страх.

Дылда смотрел на его спину и ждал.

Хозяин наклонился к нижней части клетки. Поправлял крепление нижнего люка. Спина открыта. Шея открыта. Регулятор на боку. Шланг через плечо.

Дылда протянул руку. Пальцы нащупали вентиль на баллоне за спиной хозяина. Прохладный, мокрый металл. Он повернул. Четверть оборота. Половина. Ещё. Воздух остановился.

Хозяин вдохнул — пусто. Дёрнулся. Рука метнулась к регулятору. Пальцы скользили — перчатки мокрые. Не получалось. Запасной регулятор — тот же баллон, тот же шланг. Всё было перекрыто.

Дылда навалился всем своим жилистым телом, держал за руки, не давал открыть вентиль.

Хозяин дёргался. Акулы среагировали — тигровая ударила тяжёлой мордой о металл клетки.

Хозяин отчаянно рванулся, ткнулся виском о петлю люка — и обмяк. Тело осело.

Дылда выждал минуту. Открыл нижний люк. Вытолкнул хозяина.

Тело ушло вниз, медленно, кувыркаясь. Акулы пришли в движение. Тигровая кинулась первой, ударила, вцепилась. Бычья — с другой стороны. Вода стала красной. Муть. Движение. Куски.

Дылда смотрел через прутья и не чувствовал ничего. Как смотрят на разделку рыбы на рынке: привычно, без отвращения, без интереса. Тело хозяина расходилось на части и исчезало в темноте. Через минуту — ничего. Только вода, красноватая, медленно светлеющая.

Он подёргал трос.

— Поднимайте!

 

4

Прошло три минуты. Клетку не поднимали.

Он подёргал ещё раз. Ещё. Сигнал простой — два коротких рывка. Он делал то, чему его научил человек, которого он только что скормил акулам.

Клетка не двигалась.

Пять минут. Семь. Он смотрел наверх — силуэт лодки стоял ровно.

Десять минут. Воздух в баллоне — он не знал, сколько. Каждый вдох чуть тяжелее. Или казалось.

Потом клетка дёрнулась. Трос натянулся. И пошёл вниз.

Не вверх. Вниз.

Дылда бился о прутья — плечо, локоть, колено. Содрал кожу до крови. Металл заскрежетал о дно. Темно. Глубина — он не знал, какая. Свет едва пробивался. Синий, густой, как разведённые чернила.

Клетка стояла криво, накренившись. Трос уходил вверх, в далёкий свет.

Он понял.

Он — винтик. Не хищник. Винтик. Он сделал дело. Инструмент не нужен, когда работа кончилась.

Воздух кончался. Каждый вдох — через вату. Грудь горела. Он закрыл глаза. Открыл. Посмотрел наверх. Свет — далеко. Метров десять. Может, пятнадцать. Может, больше. Он не знал. Хозяин знал. Хозяин был мёртв.

Дылда принял решение. Без страха, без паники. Открыть люк. Оттолкнуться. Плыть. Вверх. К свету.

Он вынул изо рта мундштук регулятора. Вода хлынула в рот — солёная, тяжёлая. Он задержал дыхание. Открыл люк. Оттолкнулся от дна. Пошёл вверх.

 

5

Он плыл. Руками, ногами — медленно, экономя воздух. Лёгкие горели. Глаза — на свет. Свет был близко. Метра три. Два. Один.

На кровь пришли новые акулы. Он не видел их — почувствовал. Толчок в ногу. Боль — тупая, мокрая, как удар тупым ножом. Он дёрнулся. Удар в бок. В плечо. Вода стала красной. Он рванул вверх, к поверхности, и — вырвался.

Солнце. Воздух. Жаркий, солёный, живой.

Он вдохнул — и акула рванула его за ногу. Он закричал. Крик был короткий — вода захлопнула рот. Он рванулся, махнул руками, удержался на поверхности. Повернул голову к лодке.

Лодка стояла в десяти метрах. На борту — Марина. Стояла ровно, спокойно, как статуя. Смотрела на него. Не на воду, не на акул — на него. Прямо в глаза. Без страха, без жалости, без торжества.

Он понял. Клетку опустили не случайно. Клетку опустили, чтобы увеличить расстояние. Чтобы он плыл — и устал. Чтобы устал и стал медленным. Чтобы медленный — был лёгкой добычей. Она всё рассчитала.

Акула ударила в спину. Он ушёл под воду. Вынырнул. Ещё раз. Последний. Солнце било в глаза. Марина стояла на борту. Маленькая, красивая, далёкая.

Он ушёл под воду. Больше не вынырнул.

 

6

Марина подождала пять минут. Потом нажала кнопку. Лебёдка заскрипела. Трос натянулся. Клетка пошла вверх — медленно, ржаво, как всё в этом порту. С шумом вынырнула. На прутьях — царапины. Старые и новые. Она не стала их рассматривать. Закрепила клетку и пошла к берегу.

Берег был близко. Она выбрала место, где нет туристов, нет яхт, нет кафе — только песок, водоросли и старый причал, который не чинили с прошлого сезона. Лодка ткнулась носом в песок. Она бросила швартов.

И увидела отца.

Он стоял по колено в воде. В серой рубашке, с седыми волосами, похожими на одуванчик. Босой. Штаны закатаны, но мокрые — он не знал, что их надо закатать. Он просто шёл в воду, как шёл всегда — к воде, потому что вода была рядом и она была тёплая.

— Папа, — сказала она.

Он не повернулся. Бормотал что-то, раскачивался. Она вошла в воду — по колено, по пояс. Тёплая, мутная, с песком. Взяла его за руку. Он дёрнулся, затих. Посмотрел на неё голубыми, ничего не понимающими глазами. Потом — улыбнулся. Чистой, младенческой улыбкой. Не знал, кто она. Не знал, где он. Но улыбался, потому что кто-то держал его за руку.

Она вывела его на берег. Посадила на песок. Села рядом. Он — тёплый, маленький, пахнущий нафталином и морем. Пальцы — слабые, как у ребёнка. Он теребил край рубашки и смотрел на воду.

За её спиной, в тридцати метрах от берега, на мелкой волне качалась лодка. На ней — ни души. В клетке — ни души. В воде — ни души. Только песок, солнце и старик, который улыбался.

Она прижалась к нему. Вдохнула его запах. Закрыла глаза. И почувствовала себя маленькой девочкой, которая сидит рядом с молодым отцом на берегу, и солнце греет спину, и вода тёплая, и ничего не страшно. Ничего не болит. Ничего не нужно.

Не было барьеров. Ни между ней и отцом. Ни между ней и солнцем. Ни между ней и песком. Ни между ней и тем, что она сделала. Барьеров не было. Больше не было.